Глава 27

Данила

— Она у меня. Будешь хорошим мальчиком, Ворон, получишь свою потаскушку назад. — Нагаев, сука, гаденько ухмыляется. — живой и невредимой.

Оскорбление в адрес блондиночки заставляет меня дернуться. Нагаев смотрит мимо, не улавливает моей ярости. Краем зрения замечаю Серёгу, стоит на крыльце храма, наблюдает за нами. Снег припорашивает воротник, сыплется за шиворот, я накидываю капюшон. Брательник влезет, если заварушка случится, нельзя этого допустить. Не Серёгина это война, он свои грехи замолил давно.

— Чё ты хочешь, Рома? Давай без драматизма, не в театре. — сквозь зубы цежу, внешне сохраняя невозмутимость.

Внутри пекло. Порвал бы гаденыша, голыми руками задушил бы. Но сначала вырву Пелагею из его лап, а потом уж расквитаемся. За всё, бля. За годы, отравленные враждой и кровью моих пацанов; за справедливость, за неё, мою девочку. В этом паршивом городишке только один хозяин, не на своё место метит Ромыч. Пора ему уяснить это.

— Вся наша жизнь большой театр, Ворон. — поучительно говорит ушлепок, смоля сигарету. — а мы — актеры. Слыхал такую поговорку? Вопрос лишь в том, кто сыграет гениально.

— Лавры мечтаешь получить? — усмехаюсь я, холодно глядя в лицо врагу. — помнишь, что я тебе однажды сказал? На каждую хитрую задницу обязательно отыщется свой штырь.

— Молод ты еще, Даня. — вздыхает притворно, с сочувствием, по-отечески на меня взглянув. — для тебя ведь это всё игра, верно? Соперничество. Лидером хочешь быть, заткнуть за пояс бывалых. Не забывай, что проигравший будет мертв только раз, а победитель останется прав.

— Короче, хватит разводить демагогию. К делу ближе. — теряю я терпение, глянув в сторону своей тачки.

Леший там, если дам знак, его охранник завалит Нагаева без дураков. У Лёхи крышу снесло еще в детском доме, по хуй ему, в кого шмалять, блатные законы для него всё равно, что уголовный кодекс. Отмороженный он на всю башню. Хотя, тормозит меня одно — устраивать пальбу рядом с церковью стремно. Серёга не простит.

— Разговор у нас с тобой был уже. Про территорию. Всё просто, Ворон. — разводит руками ублюдок, — сходишь с дистанции, передаешь мне права на все свои кабаки, торговые точки, рынки сбыта, и сидишь тихо. Не лезешь в мои дела, наслаждаешься жизнью и тратишь забашленные миллионы, как душе угодно. Расходимся тихо — мирно.

В джипе Ромыча неожиданно вижу быка, в приспущенное стекло торчит дуло пушки. Нет, в натуре, Нагаев еще дурнее, чем я думал. Меня неудержимо пробирает смех. Нагаев обескураженно щурится, не въезжая, в чем причина моего веселья.

— Замочить меня решил, Рома? Или мне тебя Владленом называть? — смахнув выступившие от ржача слезы, хватаю его за грудки. — чё молчишь, сука? Реально приехал меня грохнуть? А ты хорошо подумал, мудак? Знаешь ведь, что не быть тебе на моём месте, когда братва пронюхает правду?! Ты в курсе, что Гоша Скальпель спит и видит, на ком бы испытать свои новые прибамбасы?

Упоминание об известном всем бандитам в городе отморозке, который пытками выбивает из провинившихся истину, приводит Нагаева окончательно в разум. В его глазах плескается паника. Я наклоняюсь к нему, негромко выдыхаю в ухо:

— Ты вспомни, в какой фарш превратили Бегемота. Не сомневайся, сука, найдутся добрые люди, шепнут Гоше, по чьей указке Ворон скопытился. Чё, еще не передумал меня валить, нет?

Почувствовав неладное, из машины торопливо выбирается Леший, вслед за ним топает Юрец. Нагаев напрягается, поняв, что ситуация накалилась, пытается меня отпихнуть, и, бледнея, блеет:

— Ты не так понял, Ворон. Или я, по-твоему, должен разъезжать по городу без охраны?

— Чё тут за терки, Даня? — осведомляется Лёха, смерив Ромыча презрительным взглядом, поддергивает воротник куртки.

— Дружеские объятия, Лёх. — насмешливо глумлюсь я, выпустив Нагаева из хватки. — короче, беседу считаем непродуктивной. Щас садишься в нашу тачку, и едем к тебе погостить.

— У него? — кивком указывает на Ромыча Лёха, спрашивая о Пелагее.

Нагаев с досадой кривит губы, и вздрагивает, когда я упираю ствол ему в брюхо. Знает, тварь, что, прежде чем сдохнуть, я и ему кишки продырявлю. Как был ссыкуном по жизни, так им и остался.

Делает знак холую, отмашку типа, и понуро плетётся в наш джип. Леший последним грузится за руль, Юрец беззаботно насвистывает, вдавив короткоствольный автомат в причиндалы Нагаева.

— Звони своему шестерке, чтобы не вздумал за нами колесить. — бросаю я, закуривая.

Через пару минут «хаммер» несётся прочь, в заднее окно вижу, что джип Нагаева так и стоит на месте, и выуживаю телефон. Пелагея не отвечает на мои звонки, на душе скребут кошки. Понятия не имею, как объясняться с ней. В голове тысяча вопросов без ответов, что, если не захочет даже выслушать, или возненавидела, или еще хрен знает, сколько этих ебаных «если». Нужна она мне. Улыбка её нужна, звонкий смех; наивность её, взрослое мышление, граничащее с детским восторгом при виде простых и банальных вещей. Жить хочу, просыпаться рядом с ней, целовать сонное личико. Цветы ей дарить каждый вечер, возращаться в наш общий дом.

Первый я у неё, и последним хочу быть. Она моя. Не смогу отпустить, бля, не смогу-у-у…

Пелагея

— Выходи!

Я лежу, отвернувшись лицом к стене, даже не пытаясь притвориться, что сплю. Владлен злой, как сто чертей, по тону слышу. Плевать. И на него, и на весь мир. Пусть меня оставят в покое, кому я мешаю?

— Ты оглохла? Я сказал, пошла вон! — неожиданно ревёт он, саданув по моим ногам.

Ни фига себе. Это ж кто так его рассердил-то? Сползаю с кровати, отфутболиваю одеяло комком на пол. Рейхерд молча отступает, за его спиной маячит знакомый мне мужик, кажется, Леший его кликуха. Встречаемся глазами, меня пробирает холод. Вот он, убийца моих родителей. На нём их кровь. Смотрит так, будто я никто, может, не узнал? Или реально срать он хотел на мои переживания?

Если Леший здесь, значит… Чувствую, как подкашиваются ноги.

— Чё вылупилась, выметайся! — шипит Владлен, избегая на меня взглянуть.

— Пасть захлопни. — командует Лёха, пихнув его в спину дулом пистолета. — всё-таки, мудак, с девушкой разговариваешь.

И снова обращает внимание на меня.

— На улицу топай. Там Данька.

— Не пойду никуда с вами. — агрессивно отрезаю, с ненавистью глядя то на него, то на крёстного. — мне до лампочки ваши разборки, ясно?! Да хоть перестреляйте друг друга!

— Сама заварила кашу. А я тебя предупреждал, чтобы не якшалась с Вороном! — выплевывает Рейхерд, не решаясь делать лишних движений.

Еще бы, дуло под ребра — весомый аргумент вести себя тихо. Надо было попробовать взломать сейф, сейчас бы всех разом… Неправ поп, я бы смогла убить. И Владлена за его вероломство, и этих двух. Они виноваты в том, что мне пять лет пришлось быть девочкой для битья в Доме кошмаров. Почему дети должны платить за грехи отцов?!

Внутри кипит целый котел эмоций, справиться с этим трудно. Застилает глаза жгучая пелена слез, не сразу понимаю, что бегу вниз по лестнице, спотыкаясь о сползающие штанины джинсов. На ходу застегиваю молнию, какого чёрта я вообще их снимать собиралась? Точно, чтобы в ванную идти.

Смыть с себя всю грязь прошедших недель со дня знакомства с Данилой. Вот и теперь такое ощущение, что я замарана, чешется кожа, до того тянет под горячую воду.

На пороге сталкиваюсь с кем-то, с размаху врезаюсь в мужскую грудь. Запах сигаретного дыма щекочет ноздри, знакомый одеколон, который будоражит воображение. Я отчаянно вырываюсь из удерживающих меня сильных рук, колочу Ворона по плечам и лицу, давлюсь рыданиями.

— Отвали! Не смей! — задыхаясь, воплю, что есть силы, бью его кулаками. — уйди, исчезни! Отпусти меня! Отпусти!!!

Истерики только не хватало. Садкая пощечина ввергает в ступор, я судорожно втягиваю воздух, и ловлю тяжелый взгляд негодяя. Сколько в нём всего… Ярость, злое удивление, и еще что-то… Убить намеревается? Я же правду знаю, каков срок давности у такого преступления? Неужели всерьез думает, что ментам сдам?!

— Поговорить надо. Слышишь ты? — встряхивает меня, как тряпичную куклу, я с презрением улыбаюсь, и вдруг натыкаюсь животом на твердое, очень похожее…

Так толком и не разобравшись, чего хочу больше — грохнуть Ворона, или забыться в его желанных объятиях, я порывисто льну к нему, одной рукой обнимаю за крепкую шею, а другой стараюсь незаметно вытащить пистолет у него из-под куртки. Наверное, я просто свихнулась, если продолжаю желать этого подонка. Это сумасшествие. Предательство по отношению к маме.

Мама-то ведь ни в чем не была виновата!

— Девочка моя. Послу-ушай! — настойчиво заглядывает мне в глаза Данила, оттесняя куда-то назад. — дай мне всё объяснить, пожалуйста! Я не стану оправдываться, мы же оба знаем, что это бессмысленно. Сделанного не вернешь. Ты должна меня выслушать.

Говори, давай… У меня учащается дыхание, пальцы нащупывают холодную сталь. Еще немножко, и я выхвачу оружие. Продолжай меня убеждать, чего замолчал?! Призвав все свое самообладание, я глухо выдавливаю:

— Это правда? Твоя жена и дочь погибли в аварии, а за рулем сбившей их машины был мой отец? — сжимаю рукоятку, медленно, чтобы он не почувствовал, тяну вверх.

— Нет. — тихо произносит Ворон, и у меня обрывается внутри. — за рулем была твоя мать. Пьяная. Возвращалась от подруги.

Что он несёт?!

— Лёхин приятель рассказал, как было дело. Твой отец в ночь ДТП давал показания, брал вину на себя, но в его словах нашлись нестыковки. Он хотел выгородить твою мать, откупился от правосудия. Тогда, пять лет назад, я об этом не знал. Твоя мама… Она погибла случайно. Бросилась к твоему отцу, оттолкнуть его пыталась, её и зацепило, когда Леший вторую очередь дал.

У меня трясутся не только колени, но и руки. В горле спазм, не могу вымолвить ни звука, и поверить в то, что говорит Ворон, тоже не в силах. Значит, это мама… Это она убила маленькую девочку и её мать, а потом просто села в машину и уехала. Зачем Даниле врать сейчас? Да он и не врёт.

В тот момент, когда я резко выдергиваю из-под пояса его штанов пистолет, Ворон падает на колени, и я ошеломленно пячусь. Тяжелая «игрушка» ходит ходуном, с таким успехом я даже с близкого расстояния не сумею попасть ему в грудь. Он обхватывает мои ноги, и срывающимся голосом торопливо бормочет:

— Прости меня, родная. Прости. Я очень виноват перед тобой, девочка. Не врал я тебе, слышишь? Ты нужна мне. — его пальцы смыкаются вокруг моих запястий, и я холодею, — убей. Давай, убей, если не простишь.

Божечки… Да тут не я одна чокнулась. Наверху грохает выстрел, по окнам внезапно мажут яркие сине-зеленые огни, вой сирены перекрывает мои всхлипывания. Ворон прожигает меня потемневшими глазами, в них ни капли страха, только что-то, сродни боли, и я зажмуриваюсь, чтобы не видеть этого. За спиной чьи-то шаги, меня хватают за шкирку, отбросив в сторону, как котенка, Лёха выталкивает Данилу в дверь.

— Нагаеву крышка. Нарвался сам, ублюдок. Кто мусоров вызвал?!