Пролог · ЕГОР — 23 ГОДА, НОВЫЙ ГОД

Я всегда любил звук льда, позвякивающего о стекло. В детстве он напоминал мне о лете, о беззаботных днях. Теперь, во взрослой жизни, этот звук несёт в себе обещание хорошего виски. Именно его сейчас разливает по шести бокалам мой отец. Он протягивает по стакану пятидесятилетнего «Макаллана» каждому из нас — мне и моим братьям. Молчание повисло в воздухе, тяжёлое и липкое, как новогодняя ночь в доме, где погас свет радости.

Мои старшие братья, Кирилл и Руслан, рассеянно смотрят в огромное панорамное окно, где разрываются в небе праздничные фейерверки, возвещая о наступлении нового года. Эти яркие вспышки кажутся издевательством над нашим мрачным настроением, над пустотой, поселившейся внутри.

Валентин, самый младший, уставился на свой виски пустым взглядом, поддерживая наигранное замешательство — мол, понятия не имеет, что делать с этим напитком. Но я-то знаю, что он способен отличить односолодовый виски от ирландского купажа. Он многое знает для своих шестнадцати лет, особенно после того, что ему пришлось пережить.

Первым нарушает тишину Дмитрий. Он озвучивает мысль, которая, я уверен, вертится в голове у каждого из нас.

— Никому не кажется, странным, что мы тут только вшестером? — Его тон непривычно глухой, лишённый обычной лёгкости.

Встреча Нового года всегда была грандиозным событием в нашем доме. Это было время танцев, шумных застолий, смеха, время, когда собирались вся семья, друзья, партнёры по бизнесу. Дом звенел от голосов, наполнялся жизнью и предвкушением чего-то чудесного.

Сегодня здесь царит давящая тишина. Кажется, даже стены сжимаются под тяжестью воспоминаний. Только мы. Пять несчастных братьев, которые бесконечно скучают по маме, и отец, который не может выбраться из лабиринта собственной боли. Мы словно призраки в этом слишком большом, слишком пустом пространстве.

Руслан, пытаясь хоть как-то заполнить эту неловкую паузу, предлагает включить телевизор, чтобы посмотреть трансляцию обратного отсчёта. Думаю, он сам не верит в свою идею.

— Нет, — тут же возражаю, качая головой. — Мама ненавидела это, помните? Всегда была уверена, что время там сбивается на несколько секунд. — Позволяю себе лёгкую улыбку, произнося это, но она не касается ни глаз, ни сердца. Слишком рано для настоящих улыбок. Слишком свежа рана.

Дмитрий, однако, подхватывает, и на секунду в его глазах мелькает искорка прежнего веселья.

— Помните, как она всегда настаивала, чтобы мы сверялись по старым военно-морским часам прадеда?

Вот и всё, что у нас осталось от неё теперь. Воспоминания, ностальгия, фантомные запахи её любимых духов в пустых комнатах. И в моём случае — огромная, давящая глыба вины. Вины за то, что не успел сказать, не успел сделать, не успел понять.

— Где они, чёрт возьми? — хмурится Кирилл.

Валентин медленно вытаскивает часы из кармана своих джинсов и поднимает их, показывая нам. В свете фейерверков, пробивающемся сквозь окно, я вижу, как в его глазах блестят непролитые слёзы. Его лицо, обычно такое замкнутое после всего, что произошло, сейчас кажется особенно юным и уязвимым.

— Господи, это всё так странно без неё, — Дмитрий залпом допивает виски и резко поднимается на ноги. Его движение такое же стремительное, как и всегда. Он не умеет сидеть на месте, особенно когда боль подступает слишком близко. — Как будто у этого дома больше нет… чёртовой души. Давайте уберёмся отсюда, куда-нибудь, где есть люди.

Это весь Дмитрий. Вечно в движении, вечно убегает от себя и своих чувств.

— Куда, придурок? — спрашиваю, закатывая глаза. Он ведёт себя так, будто у него есть план, но я слишком хорошо его знаю. Он просто хочет сбежать.

— Не знаю. В клуб какой-нибудь. Туда, где есть жизнь.

Жизнь. Кажется, мы все забыли, что это такое. Я — точно. Всё, что я делал с тех пор, как её не стало, это зарывался в учёбу и рвал жилы на работе. Я стал одержим контролем, погрузился в мир законов и сделок, где всё можно просчитать и где нет места хаосу чувств. Работа стала моим убежищем, моей единственной стратегией выживания. Я по-прежнему чувствую себя дерьмово, но это помогает отвлечься от того, как сильно я по ней скучаю. От того, как сильно я сожалею.

Валентин морщится. Он высокий и крепкий, как игрок в баскетбол — но ему всего шестнадцать, и в приличный клуб его не пустят.

— А как же я, болван?

— Никто никуда не пойдёт, — обрывает нас отец, пресекая нашу перепалку с той властностью, на которую способен только он. Его голос, обычно спокойный и уверенный, сейчас звучит жёстко, почти грубо. — Так что прекратите ныть и допейте свой скотч.

— Прости, пап, — Дмитрий покорно опускается обратно на диван.

Мы все смотрим, как отец осушает свой бокал одним глотком. Его крупная фигура вырисовывается на фоне окна, за которым продолжают вспыхивать и гаснуть разноцветные огни фейерверков. Георгий Князев — большой человек. Жёсткий человек. Он построил свою бизнес-империю, превратив её в одну из самых успешных в мире, и заработал свой первый миллиард к тридцати пяти годам. Он производит впечатление во всех отношениях — но для нас он просто папа. Папа, который всегда был строг, но справедлив; папа, который обожал всех нас, пятерых сыновей, но боготворил землю, по которой ступала его жена.

После её смерти он изменился. Мы все изменились. Мы копим своё горе, каждый по-своему, но он — больше всех. Потому что это всё, что у нас осталось от неё. Наше общее, тщательно оберегаемое горе.

— У меня есть один совет для вас, мальчики, — объявляет он. В его голосе нет и тени шутки, и даже Дмитрий не решается закатить глаза. — Живите по этому правилу, и я обещаю, что вы никогда в жизни не узнаете горя.

Слишком поздно для этого, думаю я, и горечь разливается во рту, отчасти от виски, отчасти от его слов.

Руслан поднимает на него глаза.

— Какой, пап?

Отец делает паузу. Мы все ждём, что он скажет. В его глазах плывут слёзы, которые, я знаю, он никогда не позволит себе пролить. Он слишком силён для этого. Или слишком сломлен, чтобы показать слабость.

Он прочищает горло.

— Никогда не влюбляйтесь.