Глава 32 · МАЙЯ

Мама отлично провела время в кино, посмотрела «Свидетеля» и «Деловую девушку» от начала и до конца. Я видела, как она изменилась, как смеялась и улыбалась, словно перенеслась обратно в во время, когда, наверное, её жизнь была беззаботнее. До того, как она стала матерью и ей пришлось столько работать, чтобы вырастить меня.

Я всегда чувствовала мамину любовь и заботу. Знаю, она ни разу не пожалела, что я у неё появилась, но также знаю, как ей было тяжело. Она не говорит о моём отце, но у меня всегда было ощущение, что он сильно её обидел. Те немногие обмолвки, что она допускала за все эти годы, говорили о том, что он не захотел иметь с ней ничего общего, как только она забеременела, и оставил её справляться со всем в одиночку. Мне плевать, кто он такой, и у меня нет никакого желания с ним встречаться. Если он так обидел мою маму, он — ничтожество и не заслуживает того, чтобы знать меня. Мамы мне достаточно, и я люблю видеть её счастливой.

То, что весь кинотеатр был в нашем распоряжении, было просто невероятно, и я почти всё время смотрела не на экран, а на неё. Видеть такую простую радость на её лице наполняло меня новой надеждой, а ещё любовью к Егору за то, что он организовал для неё нечто подобное. Она взяла с собой свой маленький кислородный баллон, и, поскольку мы были там одни, она не стеснялась пользоваться им или своими ингаляторами. Поход в туалет не был для неё испытанием на выносливость, потому что фильмы останавливали, когда она выходила. Она съела хот-дог, попкорн и осилила огромный стакан колы, так радуясь всему этому, словно никогда в жизни не ела в буфете.

Деньги не могут купить счастье, я знаю, но в такие вечера кажется, что это вполне возможно.

С тех пор она кажется гораздо более жизнерадостной. Её здоровье не изменилось, и уровень кислорода в крови по-прежнему непредсказуем, но морально ей явно лучше. Сегодня её день рождения, и она даже согласилась пойти со мной пообедать, чтобы отметить его. Мы забронировали столик в уютном маленьком итальянском ресторанчике, который ей нравится в нашем районе, и Оля с Ниной должны к нам присоединиться.

Знаю, она нервничает, но, по крайней мере, она готова попробовать, и это всё, о чём я могу просить. Похоже, Егор Князев творит чудеса во многих отношениях.

Моё тело горит, а сердце трепещет, когда я думаю о нём, а кажется, что думаю о нём постоянно. Всё идёт так здорово, что мне даже тревожно, и я понимаю, что это совершенно ненормально, но жизнь преподала мне несколько жестоких уроков. Всё в нём меня восхищает, и мне никогда не бывает достаточно. Пока что, кажется, это чувство взаимно, но часть меня задаётся вопросом, как долго это продлится. Как долго такой мужчина, как он, будет интересоваться такой женщиной, как я. В конце концов, даже Сергею я надоела, а он не был и вполовину таким мужчиной, как Егор.

Как только думаю о Егоре, начинаю скучать по нему. Я взяла выходной, и, хотя я рада предстоящему дню, всё равно хотела бы, чтобы он был рядом. Он не выходил на связь этим утром, но у моего телефона какие-то проблемы, так что, возможно, причина в этом. Хозяин моего дома, кажется, временно сошёл с ума и начал внеплановый ремонт. Теперь у нас камеры видеонаблюдения в холле, и каждый получает индивидуальную систему внутренней связи, чтобы мы могли сами открывать дверь гостям. Он даже модернизирует Wi-Fi и подключает бесплатное кабельное телевидение. Всё это, конечно, здорово, но неудобства немного раздражают, и, должна признаться, волнуюсь насчёт арендной платы, когда придёт время продлевать договор.

Люди в светоотражающих жилетах и касках с семи утра долбят отбойными молотками. Что бы они там ни делали, мой Wi-Fi не работает уже несколько часов, и мобильный интернет не подключается.

Уверена, что скоро всё вернётся в норму, а пока, может быть, немного повеселюсь. Егор часто пишет мне рано утром и спрашивает, что на мне надето, хотя он и так увидит это в офисе. Это такая маленькая шутка между нами. Я решаю опередить его и набираю несколько строк, улыбаясь, пока мои пальцы летают по клавиатуре.

Сегодня на мне милый летний сарафанчик с кружевной шнуровкой. Но совсем недавно на мне не было ничего. Я была совершенно голая и думала о тебе.

У меня всё лучше получается в этом деле, но я всё ещё иногда чувствую смущение, когда так откровенно с ним флиртую. Он захочет фотографий, и я точно знаю, что ему нравится. Откинувшись на спинку кровати, развязываю ленту на «крестьянской» блузке — ровно настолько, чтобы немного обнажить грудь, — и делаю быстрый снимок. Знаю, что у него сегодня целый день совещания, и мне нравится мысль о том, что он увидит это прямо посреди одного из них. Знаю, какой эффект это произведёт на него, что он тут же возбудится, представляя, как развязывает остальную часть этой ленты.

— Может, он и прав, — думаю, нажимая «отправить». — Может, я и вправду роковая женщина.

Мне нравится, как он заставляет меня относиться к себе.

Снова завязываюсь, чтобы выглядеть прилично, и хватаю куртку и сумочку. Я хочу зайти в цветочный по дороге в ресторан и купить маме огромный букет её любимых цветов.

Машу рабочим, проходя мимо, и в ответ получаю оценивающую улыбку. Правда, без волчьих свистков, и я смеюсь, представляя, как они проходят тренинг по соблюдению норм приличия на рабочем месте.

Сегодня восхитительный летний день, солнце яркое и тёплое на моей коже, такое ослепительное, и я жалею, что не взяла с собой очки. Я люблю это время года, когда всё кажется таким светлым и многообещающим, когда яркие цветы и голубое небо заставляют забыть о мраке, который был всего несколько месяцев назад. Москва может быть адом зимой, но это всегда компенсирует всё. Мой оптимизм и радость бьют ключом, когда я прогуливаюсь по району и обмениваюсь любезностями с людьми, которых знаю всю жизнь. Флорист точно знает, зачем я пришла, и уже собрала самый великолепный букет из ярко-жёлтых подсолнухов, источающих лёгкий сладковатый аромат. Я ещё раз выкрикиваю слова благодарности и выбегаю за дверь, предвкушая обед с мамой и моими лучшими подругами.

Я никому из них не рассказывала про Егора. Мы договорились держать это в секрете, и я намерена придерживаться этого. Это должно защитить нас обоих. Но я так чертовски счастлива и отчаянно хочу поделиться причиной этого счастья с ними. Они были рядом со мной, когда Сергей разбил мне сердце, и я не могу дождаться, когда они смогут увидеть, как хорошо моё сердце исцелилось. Что оно сильнее, чем когда-либо.

Ныряю к пекарне «У Лады», намереваясь купить коробку трубочек с кремом на потом. Для Егора, когда он придёт развязывать это платье. Стою в очереди, надеясь, что ещё остались фисташковые, когда мой телефон издаёт шквал звуковых сигналов. Похоже, он снова в строю. Закатив глаза, достаю его из сумочки. Вероятно, сразу пришло всё, что накопилось за утро.

Там целая куча сообщений и пропущенных звонков. Меня охватывает беспокойство, когда я просматриваю их. Беспокойство перерастает в настоящую панику, когда я понимаю, что большинство ранних звонков от мамы. После этого несколько звонков с незнакомого номера.

Быстро перехожу к голосовой почте, и первое сообщение от мамы, она говорит, что, возможно, неважно себя чувствует, чтобы пойти на обед, и извиняется. Следующее тоже от неё, она говорит, что точно не сможет прийти, потому что ей слишком плохо. В третьем она спрашивает, могу ли я зайти, и она звучит ужасно — задыхается, измучена, её голос тихий и напряжённый, она изо всех сил пытается выговорить слова и одновременно дышать.

Моё сердце бешено колотится в груди. Очередь «У Лады» продвинулась, и теперь она дошла до меня, но я выхожу на улицу, слёзы наполняют мои глаза. Несмотря на дрожащие ноги, бегу к дому мамы, включая последнее голосовое. Это от медсестры из Люберецкой поликлиники, она говорит, что ищет ближайших родственников Анны Ильиной, и просит перезвонить ей как можно скорее.

Кажется, мои ноги отказываются идти. Спотыкаюсь, но быстро выравниваюсь и продолжаю путь к её дому, хотя и знаю, что её там нет.

Всё в порядке.

Всё будет в порядке. Мое дыхание частое и поверхностное. В ушах свистит кровь. Страх сжимает мою грудь, и я делаю глубокие, хриплые вдохи.

Что могло случиться? Почему я не проверила её раньше? Почему я не провела с ней ночь, чтобы проснуться с ней утром в её день рождения?

Я худшая дочь на свете.

Добираюсь до дома, где прошло моё детство, запыхавшись, голова кружится от вопросов и сценариев. Зоя Михайловна кричит мне и кладёт морщинистую руку мне на плечо.

— Успокойся, милая. Сделай вдох, ну же. Никому не станет лучше, если ты тоже упадешь в обморок.

— Я знаю, знаю… Что случилось, Зоя Михайловна?

— Её увезли на скорой часа полтора назад, дорогая. Выглядела она неважно, не буду врать, но она держалась, а это главное, верно? Послушай, я столько раз лежала в больнице, что сбилась со счёта, и ей понадобятся кое-какие вещи. Зайди в дом и собери ей сумку. Пижаму, зубную щётку, любимую подушку — всё, что сделает её пребывание там более комфортным. А потом бегом туда — я тебя подвезу.

Киваю, благодарная, что пожилая женщина говорит мне, что делать. Вхожу в дом, и всё кажется таким обычным. Телевизор всё ещё включен, а её наполовину пустая кружка кофе стоит на столе рядом с любовным романом, который она читала. Останавливаюсь и заставляю себя дышать, как сказала Зоя Михайловна.

Меня тошнит.

Жарко и тошно.

Но я мечусь по квартире, где прошло моё детство, хватая вещи, которые предложила Зоя Михайловна. Добавляю и любовный роман, надеясь, что у неё будет возможность дочитать его.

Я напряжена и рассеянна во время поездки, и, наверное, это хорошо, потому что Зое Михайловне восемьдесят семь, и ей вообще не стоит садиться за руль. Быстро пишу Оле и Нине, рассказываю им, что случилось, и обещаю, что буду на связи позже. Благодарю Зою Михайловну за поездку — и благодарю Бога за то, что выжила в ней — и вылезаю из машины, говоря ей, что сообщу, что происходит. Она припарковалась в зоне такси, и, когда одна из жёлтых машин сигналит ей, она высовывается из окна, показывает ему средний палец и ругается на него на нескольких разных языках.

Чёрт.

Напомните мне, чтобы я никогда не связывалась с Зоей Михайловной.

Через несколько минут я уже у постели мамы, держу её за руку и шепчу слова извинений. Она то приходит в себя, то снова проваливается в забытьё, на лице — пластиковая кислородная маска, а подключенные к ней мониторы противно пищат и мигают, складываясь в какую-то жуткую какофонию. Она поворачивает голову, видит меня и слабо сжимает мои пальцы. Пытается сорвать маску, но я крепко прижимаю её обратно.

— Нет, мамочка, пусть маска остаётся на месте, ладно? Прости, что не смогла приехать раньше. Я так сильно тебя люблю. Не могу поверить, что это случилось.

Она жестом подзывает меня ближе, и её голос едва слышно шелестит:

— Всё хорошо, доченька. Я буду в порядке. Но день рождения и правда выдался паршивый.

Не могу сдержать смех, наверное, даже слишком громкий для такой шутки, но я так рада, что она говорит. Что она всё ещё здесь. Что она — это всё ещё она.

— Майя Ильина? — спрашивает медсестра, подходя ко мне от двери.

— Да, это я. Простите, что так долго добиралась. Сначала в метро связь пропала, потом дела всякие, потом ещё зашла за трубочками к Ладе, и…

— Эй, — перебивает меня медсестра, выводя в коридор. Её кроссовки противно скрипят по линолеуму. — Помедленнее. Всё в порядке. Некоторые люди сутками не отвечают, так что Вы ещё быстро. — Она выжидает, пока я кивну, и продолжает: — Вашу маму привезли сегодня утром с острым приступом ХОБЛ. Жаловалась на боли в груди, хрипы, и ей было трудно дышать.

— Какой у неё был уровень кислорода? — спрашиваю, не понаслышке знакомая со всеми этими терминами.

— Восемьдесят два по прибытии, но мы её стабилизировали. С кислородом и стероидами подняли до восьмидесяти шести. Конечно, всё ещё не здорово, и нам нужно провести ещё несколько анализов, чтобы понять, что с ней происходит, но, пожалуйста, постарайтесь не волноваться слишком сильно.

Легко ей говорить, думаю, бросив взгляд на маму. Это же не её мать там лежит.

— У моего отца тоже ХОБЛ, — добавляет она, сочувственно улыбаясь. — И я вижу такие случаи каждый день. Просто сильное обострение, но, думаю, с ней всё будет хорошо. Она в надёжных руках.

— У неё сегодня день рождения, знаете ли. Я купила ей подсолнухи, но… не знаю, где они. — Я могла оставить их в пекарне, дома или даже в машине у Зои Михайловны. Впрочем, это не имеет значения. Я куплю ей ещё цветов. Её любимых.

— Должно быть, так тяжело, когда все Ваши планы рушатся из-за этого. Мне искренне жаль. Может быть, ей станет лучше позже, и Вы сможете принести ей торт.

Тепло и уверенность в её голосе немного облегчают мою ношу.

— Спасибо. Я очень ценю Вашу доброту.

— Не за что. Нет ничего хуже, чем видеть наших родителей такими беспомощными. Я понимаю, сейчас не самое подходящее время, Майя Викторовна, но мне нужно получить от Вас некоторую информацию, когда у Вас будет минутка.

Конечно, нужно. Слава богу, у меня хорошая работа с отличным медицинским страхованием. Я бы всё равно нашла деньги, которые нам нужны, но так хотя бы одной заботой меньше, и я благодарна за это.

Говорю, что пойду с ней сейчас, и это рутинное действие помогает мне успокоиться. Оля и Нина передают привет и просят держать их в курсе, а Егор ответил на сообщение, которое я отправила ранее.

Ты бесстыжая сирена, и мне пришлось сбежать с совещания, как только я увидел тебя в этом платье. Будут последствия. И тебе они понравятся. Позвоню позже, чтобы обсудить условия.

Обычно я была бы в восторге. Я бы почувствовала, как знакомое тепло разливается по телу, как между ног покалывает от предвкушения, как волнуюсь перед встречей с ним. Но сейчас я просто… чувствую пустоту.

Набираю его номер, не ожидая, что он ответит, но желая услышать его голос на автоответчике. Даже просто услышать, как он говорит: «Здравствуйте, Вы позвонили Егору Князеву», могло бы меня немного успокоить. Я расскажу ему о маме сегодня вечером, конечно, но не когда он так занят. Знаю его расписание как свои пять пальцев — я сама его для него составляю — а сегодня у него просто какой-то кошмар с этими бесконечными совещаниями.

Я так удивляюсь, когда он снимает трубку, что не могу вымолвить ни слова.

— Кошка язык проглотила, хищница? — произносит он своим тягучим, как жидкий шоколад, голосом. — Если так, то повезло кошке. — Открываю рот, чтобы ответить, но не могу выдавить из себя ни звука. — Майя? Ты здесь? Всё в порядке?

— Эм, нет, — наконец говорю. — Не совсем. Мама в больнице. Я не хотела говорить… Что ты вообще делаешь, что отвечаешь на звонки? Разве сейчас у тебя не должно быть слушание по делу?

— Его перенесли, так что я вышел выпить кофе. Что значит, мама в больнице? Что случилось? В какой больнице? Я сейчас буду.

— Нет, нет. Пожалуйста, не надо. Нет никакой необходимости. Я знаю, какой у тебя сегодня день, и всё равно ты здесь ничем не сможешь помочь. С ней всё хорошо. У неё было сильное обострение, её увезли на скорой, но сейчас всё в порядке.

Я не рассказываю ему, как узнала об этом и как сильно расстроена тем, что подвела её. Знаю, что он поймёт, но не хочу плакать по телефону. Не хочу быть слабой или нуждаться в нём настолько сильно. А вдруг он меня разочарует?

— Майя, я когда-нибудь давал тебе повод думать, что я бездушный ублюдок? — спрашивает он, слегка повысив голос, чтобы его было слышно из-за гудка клаксона и приглушённых криков.

— Нет, конечно, нет. Я так о тебе не думаю. Просто знаю, что твоя работа важна, и не хочу отрывать тебя по пустякам.

— Ты не пустяк, mi rosa . Где ты сейчас? Я мог бы попросить одну из секретарш обзвонить все больницы в Москве, но было бы гораздо проще, если бы ты просто сказала мне.

Сдавшись, называю больницу. Он говорит, что будет здесь, как только сможет, и вешает трубку, вероятно, чтобы позвонить Константину.

Столько разных эмоций борются за первенство, что я понятия не имею, на какой из них сосредоточиться. Беспокойство о маме, чувство вины за то, что не была рядом, страх, что если я впущу Егора в эту часть своей жизни, он увидит, насколько скучен мой мир на самом деле. И, обдумывая это, понимаю, что именно с этим я меньше всего знаю, что делать.

Всё это между нами так ново, так хрупко. Так много причин, по которым ничего не получится. Выдержит ли это что-то подобное? Сможет ли он это выдержать, учитывая его собственный опыт? Очевидно, что он всё ещё борется со своими собственными демонами, связанными со смертью его матери, хотя он и не делится ими со мной.

И что со мной не так? Я сижу здесь и волнуюсь о своём почти-парне, когда моя мама лежит наверху в больничной койке.

Направляюсь обратно в её палату, полная решимости выкинуть все мысли о Егоре из головы. Чему быть, того не миновать.

Подхожу к двери её палаты и замираю на месте. Она не одна, и человек, держащий её за руку, не врач и не медсестра. Это тот, кого я знаю гораздо лучше. Тот, кто вообще не должен здесь находиться.

— Сергей? Что ты здесь делаешь?