12-е Листопада.

Осень, почти достигшая своего апогея, забросала наш маленький сад мелкими желтыми листьями. Красные поздние яблоки все ещё висели на почти голых ветках, как забытые игрушки на осыпавшейся ёлке. Я стояла у окна своей спальни и глядела во двор, отвлекаясь только чтобы дать очередное указание Любаве.

– Подарки убери отдельно, пожалуйста. Нет, лучше в тот сундук, там стенки помягче, больше шансов довезти в целости и сохранности.

– Нет, много не нужно. Во дворце есть с десяток моих платьев.

– Бумаги соберу сама, хочу поработать в дороге.

– Еда? Если только немного и то, что можно есть на ходу.

– С остальным разберёшься? Спасибо, пойду попрощаюсь с Машей.

Коротко постучалась в соседнюю дверь, дождалась разрешения и вошла. Марийка сидела на кровати с ногами и явно ждала моего прихода. Ни книги, ни доски поблизости видно не было.

– Меня не будет пять дней, может быть шесть, - сказала я, присаживаясь в изножье. - Справишься?

– Все будет хорошо, - дёрнула плечом сестра.

– Если что, обращайся к Любаве. Она будет ночевать на диване в гостиной, пока я не вернусь.

– Я бы и сама справилась.

– Мне так будет спокойнее.

– Хорошо, как скажешь.

Мы помолчали. Потом я спросила, чтобы занять паузу:

– Что пишет мама?

Вчера мы получили письма от Аглаи, я передала в ответ свое, Маша сказала, что напишет позже.

– Ничего такого. Спасибо, что не стала жаловаться.

Я подавила усмешку, вспомнив мамино письмо. Жаловаться Аглае бессмысленно, это мне пришлось принять к сведению кучу мелких сложностей, с которыми она не стала обращаться к Степану, а решила поведать мне.

– Зачем? У нас же все налаживается.

– Да, – согласилась Марийка, отводя взгляд к окну.

"Я принимаю желаемое за действительное"

Наши отношения и в самом деле стали спокойнее. Мы не ругались и не кричали, но ближе друг другу не стали. Два очень вежливых незнакомца. Но я радовалась даже этому хрупкому миру.

– Уже ввела новый адрес?

– Да, - терпеливо подтвердила сестра. - Контора сообщений Кузьмина.

– Хорошо.

Доски не работали на большие расстояния, но до Белозерска доставали. Умные люди придумали, как передавать сообщения дальше, копируя их на свои доски и пересылая адресатам в соседних городах. Иногда записка проходила через пять-шесть досок, чтобы добраться до цели. Ничего личного не напишешь, но для срочных сообщений подходит вполне.

Раздался далекий стук в дверь. Я услышала, как Любава поспешила вниз, и неловко обняла сестру.

– Мне пора. Нужно ещё собрать бумаги и проверить дорожные сундуки.

– Хорошей дороги.

– Привезу тебе подарок.

– Спасибо, - Марийка улыбнулась одними губами.

Через час, загрузив самоходку Тео моими чемоданами и попрощавшись с подругами, мы отъехали от ворот академии.

– Когда ты встречаешься с государем?

– Завтра. С понедельника начнутся заседания, времени не будет. Ни для доклада, ни для разговора.

– Государь может отказать?

– Нет, - я уверенно качнула головой. - Причин для отказа нет, дядя обещал, что одобрит мой выбор.

На станции мы почти двадцать минут стояли, обнявшись. Сундуки давно погрузили, но садиться в вагон не хотелось. Я прижималась к Тео, вдыхала знакомый запах и чувствовала себя тепло и уютно в кольце сильных рук.

– Пора, - грустно улыбнулась, когда раздался второй гудок.

Тео помог мне подняться, проводил до моего отделения. Мы долго целовались, не услышав даже третьего гудка, и разорвали объятия только тогда, когда кондуктор деликатно постучал в дверцу.

– Я встречу тебя в пятницу, - Тео быстро поцеловал меня и вышел, не оглядываясь.

До темноты я работала, внося последние правки в доклад государю. Поужинала тем, что принес кондуктор, и снова села за работу, уже при свете ночника. Потом аккуратно собрала бумаги, сняла верхнее платье и забралась в приготовленную постель.

Вагон ритмично раскачивался, колеса глухо и убаюкивающе стучали, а я никак не могла заснуть. Меня тревожил предстоящий разговор и оставшаяся без присмотра Марийка. Чем больше я размышляла, тем сильнее беспокоилась за сестру.

Марийка всегда была доверчивой и ранимой. Обижалась даже на невинные шутки, и в детстве мне хватало ума не задевать сестру. А ещё она была ласковой, смешливой и безрассудно смелой. Мы замечательно ладили, были друг другу самыми близкими людьми.

А потом я уехала. Наверное, все сложилось бы иначе, если бы осталась. Но тогда меня все чаще и больнее терзала мысль, что я погрузилась в дела отца так глубоко и крепко, что если не вырвусь сейчас, то не сделаю этого уже никогда.

Аглая тогда меня поддержала:

– Езжай, милая. Ты и так взвалила на себя то, что не каждый взрослый мужчина вытянет. Мы справимся.

А Маша плакала. Кричала, что я ее бросаю. И сейчас, положа руку на сердце, признаю, что так и было. Тогда я была душевно истощена и думала не о сестре, а лишь о том, чтобы вырваться из тяжелых будней. И была вполне счастлива эти два года.

"Ты ей не мать", - голос в моей голове звучит с рассудительными интонациями Веры, – "И имела право на собственную мечту".

"Ей, наверное, было тоскливо и одиноко", - возражает голос Еси.

Я понимала, что засыпаю и этот странный спор мне почти снится, но не пыталась его прервать.

"Ее баловали и целовали в носик всю жизнь", - Вера говорит жёстко, даже сердито. - "И вырастили эгоистку".

"Маша добрая и наивная", - защищает сестру Еся. - "Все дети эгоисты, это проходит".

"Вот только Маша уже не ребенок".

"Так может пора вести себя с ней как со взрослой?", - серьезно говорит новый голос, и перед тем как окончательно уснуть, я успеваю удивиться, что это голос Яна.