Глава двадцать вторая: Влад

Примерно через полчаса, немного и почти ласково «попинав» отчима моей девочки, прыгаю в машину с чувством выполненного долга и прошу водителя рулить в сторону дома. Суббота, блин, у меня гости как-никак. После ночного загула я, конечно, не очень транспортабельный, так что сегодня будем есть, расслабляться и отдыхать, а завтра поедем делать моей старательной девочке небо в алмазах.

По дороге, пока листаю завещание господина Эпштейна А. Л., набираю номер Дины.

Она сначала что-то там обиженно гундосит, но когда говорю, что мне нужна ее помощь, сразу становится деловой колбасой. Потому что помощь мне автоматически конвертируется в пополнение ее финансового счета.

— Организуй пластик на имя Анны Эпштейн. С хорошим лимитом, ВИП-обслуживанием и все вот это вот. Сегодня до конца дня. Данные я тебе скину.

— Влад… — Дина выдерживает паузу. — Ты же не серьезно?

— Еще как серьезно, мы будем подписывать договор по земле — мне ей, по твоему, деньги чемоданами отдавать?

— А лимит зачем?

— Не твоего ума дело. Задаешь слишком много вопросов. Я тебя, конечно, ценю и уважаю, но незаменимых нет.

— Сделаю, — коротко огрызается она.

Пересматриваю завещание еще раз.

Взгляд цепляется за пару фраз, которые мое цыганское чутье сразу заносит в категорию «пиздец подкрался незаметно». Перечитываю пару раз, листаю чертовы сноски, чтобы убедиться, что все понимаю верно. Набираю номер своего юриста и прошу растолковать пару страниц — их отправляю ему фотками.

Через пять минут перезванивает и в двух словах объясняет ровно так же, как растолковал я сам.

Что ж, есть две новости.

Хорошая — мозги мои работают идеально, и чуйка — тоже.

Плохая — хуй мне, а не продажа земли за три дня.

Эпштейн, в отличие от своей явно не очень умной жены (связаться с таким, как Рогов — это явно не от большого ума, прив сем уважении к покойнице) подстраховался и подстелил соломки. А если быть точным — прямо целый стог сена навалил. Младшей, Марине, он закрыл солидный счет, которым до ее совершеннолетия может распоряжаться ее опекун, но с поправкой «только на расходы, связанные с образованием и здоровьем». Обойти такие ограничения сложно, но можно. Возможно, Шуба пообещал Рогову помочь решить и этот вопрос — никакой другой причины, зачем ему сдалась мелкая сестра моей девочки нет и быть не может.

Брату Ани (нихуя себе — тут и брат целый есть?) Эпштейн А. Л. Оставил квартиру площадью сто три квадратных метра с неплохом районе. Но есть одно «но» — этот дом уже третий год как аварийный. Так бывает, когда застройщики экономят на архитекторах и дизайн им малюет третьекурсник-недоучка, вообще не вникая в ландшафт, течения грунтовых вод и прочие мелочи. Так и стоит эта огромина со здоровенной трещиной в бочине. И снесут ее лет через много, пока не истекут сроки исковых заявлений от облапошенных владельцев дырки от бублика.

Ну и Нимфетаминка.

Ей достался самый сладкий кусок пирога — земля. Странно, я всегда думал, что в многодетных семьях старшие всегда только на орехи огребают. Аня получает право на землю по достижению двадцати одного года, но с оговорками — из шести участков продать она может только пять, а один (на ее выбор) должен быть только в ее собственности. Но тут и хрен бы с ним — мне и пяти хватит, тем более, что земля хорошая, строить элитку там просто в путь, через три-четыре года все это окупится троекратно. Но есть еще пара сносок. О том, что хоть формально земля и перейдет к новому владельцу, за Аней сохраняется такое количество «оговорок», что без ее подписи там буквально даже обосраться будет нельзя. А чтобы всяким ушлым чертям, которые захотят облапошить бедную девочку, не повадно было, ограничение на всю вот эту лабуду составляет триста шестьдесят пять дней с момента подписания договора.

Понятно, почему Шуба так в нее вцепился.

Год, конечно, не так чтобы неподъемный срок, но за год в возрасте Шубы и окочуриться можно. А вот если взять Аню в жены и пошаманить с разными доверенностями, то можно немного облегчить себе жизнь, и расчет Шубинского был явно как раз на это.

Интересная картина получается.

Лицо Ани в тот момент, когда она соглашалась на куплю-продажи, было таким перепуганным, что подозревать ее во лжи как-то даже не комильфо. Да и в той обстановке в принципе мало кто смог бы вот так на голубом глазу пиздеть. Значит, Нимфетаминка об этих «сносках» ни сном, ни духом. И завещание, скорее всего, в глаза не видела.

На разводняк не похоже.

Но Эпштейну покойному мое почтение.

Ладно, надо это все обмозговать, но завтра.

Сейчас фотографирую документы Ани, скидываю их Дине. Через пару минут она пишет короткое: «Работаю».

Скидываю юристам бумаги по опеке, даю отмашку решить вопрос быстро и малой кровью, с намеком на то, что все необходимые документы для решения вопроса в пользу Ани, при надобности, нарисуем. Но мне уже рапортуют, что возраст Марины позволяет решить вопрос с ее согласием и без танцев с бубнами. И то хлеб.

К дому приезжаю в районе пяти, уже когда вечереет.

Захожу, осматриваюсь. Охрана жестами показывает, кто где: из гостиной грохочет какой-то файтинг (кажется, теперь у меня есть напарник по приставочному мордобою), из кухни льется тусклый свет. Снимаю пиджак, расстегиваю рубашку. Снял бы ее к херам, но как-то надо поиметь совесть и не сверкать перед мелкой голыми сиськами. Хотя вот сестричке ее вид определенно нравится.

Заглядываю на кухню, держа в зубах скабрезную шутку о том, что ей теперь целый год у меня посуду мыть, столбенею.

Аня, склонившись над планшетом, стоит спиной, чуть отставив задницу и балансирует на одной ноге, изображая цаплю.

Розовую.

Это что на ней такое вообще надето?

Я как-то привык к тому, что тёлка всегда идет по проторенной дорожке — либо голая, либо в шелковой пижаме, из которой торчит вообще все, ну или какая-то там тряпка со шнурками и завязками.

К розовому плюшевому комбинезону жизнь меня точно не готовила.

Я даже не вижу, блядь, каким образом этот скафандр снимается.

И в принципе не понимаю, почему и зачем меня посещает эта мысль.

Пока я занимаю удобную позу в дверном проеме, опираясь на косяк для лучшего обзора, Аня меняет ноги, отводит назад волосы и, едва заметно дернув плечом в такт каким-то своим мыслям, делает громче звук на планшете.

Старое, французское, женское, сладкоголосое в ритме ча-ча-ча.

И моя девочка начинает медленно раскачивать бедрами, по-кошачьи и в такт мелодии переступая с ноги на ногу.

Наращивает темп.

Ее бедра мягко чертят виртуозные восьмерки, тело раскачивается в соблазнительном ритме.

— Joe le taxi, il va pas partout, — подпевает на французском почти без акцента, заводит пальцы в волосы, откидывая их на спину, — Il marche pas au soda…

Три шага влево, три вправо, какая-то невероятная фигура задницей в воздухе, от которой у меня встают даже шнурки в туфлях, взмах головой. Приподнимается на цыпочки, доходит до припева, ведет ладонями по телу, разворачивается…

— Влад. Господи!

— Не-не, продолжай, я почти кончил.

— Больной! — Заливается красным и с ужасом смотрит мне за спину.

— Мелкая в приставку рубится, спокойно.

В отличие от Ани, у меня рефлексы и органы чувств работают как у охотничьей собаки, я бы шаги, любые, услышал метров за десять. Нюхом учуял. Когда от этого зависит, проснешься ли ты утром и не сожрут ли крысы часть твоих конечностей — быстро учишься быть начеку двадцать пять часов в сутки.

— Это ты что такое только что задницей вытворяла? Можно на бис?

— Я готовлю ужин. — Аня выключает музыку, быстро крутит из волос пучок и закалывает его простым карандашом, как будто гейша. — Ты останешься?

Уже собралась и к моему огорчению, изгнала из себя дух игривой кошки.

Но вопрос о том, как все-таки снимается эта розовая штука, отпал — вижу впереди череду пуговиц от воротника и до пупка.

— А что на ужин?

Пока она поворачивается к плите и перечисляет солидный список того, что уже готово и что еще в процессе, подхожу ближе. Ровно ей за спину. Держать руки и дальше в карманах или ну его на хуй — вот в чем вопрос?

— Ты нарушаешь мои личные границы, — стеклянным голосом предупреждает Аня, решительно нарезая большой и сочный болгарский перец. — Кстати, ты же в курсе, что это — santoku?

— Угрожаешь? — Подхожу ближе, чтобы между нами почти не осталось свободного пространства.

— Это переводится как «три хороших вещи». — Резко разворачивается, держа нож как будто на расслабленной руке, левее, но на уровне моей груди. — Можно резать, рубить и крошить. Сегодня я уже им резала и крошила. Сделаешь еще шаг — и с удовольствием проведу тебе демонстрацию режима рубки.

Ты смотри какая смелая.

Ножом перед носом у отбитого цыгана размахивает.

— Ну давай, — подаюсь вперед, ловя первые ноты странного кайфа от того, как ее упругая грудь расплющивается об мою. У нее там же явно охуенчик, а не форма.

— Отойди. — Из Ани потихоньку начинает выветриваться смелость.

— А как же рубка? — Кладу руку слева на столешницу, перекрывая один из путей побега, и прежде чем Нимфетаминка успевает сообразить, что к чему, опускаю вторую руку ей на бедро. — Ты там чёт продемонстрировать хотела, храбрый портняжка. Давай, жги.

Ее глаза становятся круглыми как плошки.

Ну на хуй, конечно, так ее пугать, а то еще правда обморок грохнется. Не тот сексуальный отклик, который я хотел бы в ней выковырять, но мне-то, блядь, что делать, если тормоза уже начали потихоньку отъезжать. А двух блонди, как оказалось, вообще ни хера не достаточно, чтобы перекрыть волчий аппетит, который во мне будит эта трепетная овечка. Причем природа этого аппетита мне до сих пор не понятна.

Сжимаю пальцы на ее бедре.

Чувствую под ними округлую и тонкую тазовую кость.

На Ане мяса (в хорошем смысле этого слова) достаточно, диетами она себя не морит, спорт любит, не ленится, бегает вон, если верить инсте. Так что тело ее выглядит абсолютно аппетитно. Но в то же время — вот такой штрих. Огромный красный знак «СТОП» на пути у моего желания нагнуть ее раком здесь и сейчас.

От голода не избавляет, но в голове проясняется. Не до конца, но я хотя бы соображаю, что тут у нас не знойная стриптизерша, а, блядь, целка-отличница, и вот такие фокусы с ней точно не пройдут. Но как же неипически жаль-то, а?

— Грей, — Аня кое-как справляется с чувствами и даже снова радует меня своим жутко серьезным взглядом, — руки от меня сейчас убрал.

Мы секунду пикируемся взглядами «на слабо».

Ноль сомнений, что в этой игре я ее стопроцентно обыграю, но иногда чтобы выиграть войну, нужно проиграть одну маленькую битву. В конце концов, мне с ней еще целый грёбаный год дела вести.

Я растягиваю губы в джокерской улыбке, без труда забираю нож из ослабевших Аниных пальцев и легким толчком отгоняю от плиты. Она и рада — сразу шмыгает за столешницу, выжидает, не буду ли играть с ней в кошки-мышки. Я бы с радостью, если бы в качестве награды за победу можно было ее сожрать.

— Ань, значит так. — Закатываю рукава рубашки до локтей, берусь за нож и за секунды нарезаю остатки овощей. Есть что-то успокаивающее в звуках механической рубки. — За инициативу с бывшей — спасибо, хвалю, бла-бла-бла. Но больше так не делай.

— Ты умеешь готовить? — слышу ее удивленный голос, все еще тихий от волнения.

Так, по ходу, я только что сам с собой поговорил.

— Да, Нимфетаминка, я умею готовить. А еще я умею зарабатывать и не жадный, умею гонять всякую шпану и не только шпану. Имею навыки экстремального вождения. У меня охуенное тело, потому что я пашу над ним четыре дня в неделю. А еще я ебусь как порнозвезда. И не храплю.

Ну и длинный список других весьма специфических достоинств не для невинных ушей этой трепетной лани.

— М-м-м-м… — издает она у меня за спиной.

Это что еще, блядь, за «м-м-м-м»? После такой презентации мне надо вручать свои мокрые трусы, а не многозначительно мычать.

— Куда эту овощную расчлененку? — киваю на полную доску овощей.

— В вок.

Сгребаю все в сковородку и, пару раз, помешивая овощи, эффектно подбрасываю их в воздух. Понтуюсь перед ней, чего уж там. Кто бы мог подумать, что в моем доме будет женщина, которую впечатлят не мой счет в банке и не сексуальный темперамент, а умение браться за нож с правильной стороны.

— Там мясо в духовке, — напоминает Аня.

— Слышу, — тяну носом воздух, — пахнет как будто скоро подгорит.

Но и пальцем не шевелю, чтобы проверить.

Она тоже не спешит его спасать.

Так проходит еще пара минут. Я отставляю вок, мысленно еще раз напоминаю себе, что жарить эту дичь мне нельзя ни под каким соусом и лучше перестать провоцировать, и поворачиваюсь к Нимфетаминке лицом.

Она дергает, как будто получила по рукам, и снова густо краснеет. Такими темпами я скоро начну забывать, какой у нее природный цвет лица.

А вот тот пикантный факт, что все это время Аня пялилась на мою жопу, точно еще долго не смогу забыть.

— Нимфетаминка, я и пальцем к этому мясу не притронусь. — Для демонстрации серьезности своих намерений, скрещиваю руки на груди. — А вот тебе пора начинать свыкаться с мыслью, что нам придется контактировать в одной плоскости и что у меня язык без костей. Мне тридцать два, Ань, в этом возрасте я уже слишком старый, чтобы менять свои привычки даже ради одной пугливой целки.

— Обязательно каждый раз акцентировать на этом внимание? — моментально заводится она. — Я не обязана чувствовать себя виноватой за то, что дожила до своего возраста… вот такая!

Сказал бы я ей, что «вот такая» она мне уже вторые сутки мозг выносит вопреки всем законам логики, физики и квантовой механики, но вряд ли это облегчит наше с ней взаимодействие. А мне, хоть и нравится дергать ее за косички, не хочется довести ситуацию до абсурда, когда эта пугливая лань откажется в принципе находиться со мной в четырех стенах.

— Вот уж не думала, что придется оправдываться за это перед… перед… — Она запинается, подбирая нужное слово.

— Мясу вот-вот пиздец приснится, — поторапливаю я.

Шумно вздохнув, Аня все-таки набирается смелости снова встать рядом, достает противень с аппетитным запеченым в меду и специях индюшиным бедром.

— Ты не мог бы… — старясь выдержать дистанцию, подталкивает мясо ко мне. — Его нужно нарезать. У тебя это отлично получается.

Аня вынимает еще одно блюдо — поджаренные по-деревенски ломтики картошки, присыпанные пармезаном. Старательно сопит, перекладывая все это на три больших тарелки, потом, проявляя чудеса эстетического вкуса, красиво раскладывает овощи и ломтики мяса.

— Выпить хочешь? — предлагаю я, заранее зная, что откажется.

— Позову Марину.

Ужинаем втроем. Малая пару раз порывается унести тарелку в комнату, но Аня осаждает ее строгим взглядом. В итоге мелкая буквально заглатывает остатки еды, стряхивает крошки и снова уносится в комнату.

— Вот. — Пока Аня убирает посуду, кладу на стол документы и завещание.

Она сначала рассеянно хлопает глазами, потом пролистывает завещание до последней страницы и дрожащими пальцами гладит подпись отца. Ей нужно пару минут, чтобы переварить все это, а потом сбивчиво меня поблагодарить.

— Вопрос с опекой решится в течение пары недель. — Возможно, раньше, я пришпорил юристов, но лучше пусть это будет сюрприз.

— Спасибо, — уже раз сотый говорит она.

— Насчет завещания. — Прикидываю, как бы поделикатнее донести до нее эту «приятную» новость, но потом мысленно посылаю расшаркивания в жопу и выкатываю как есть: — За тобой остается один участок на выбор, любой, на который ты захочешь сохранить право собственности. По всем остальным за тобой в течение года сохраняется часть прав.

— Что это значит? — морщит лоб.

Я вкратце описываю ситуацию, после чего даю ей время переварить тот маленький факт, что от удовольствия лицезреть мою рожу она не избавится ни через неделю, ни через месяц.

— Но это же… — Она нервно теребит пуговицу. — И как теперь быть?

— Начать привыкать к мысли, что ты не отделаешься от меня еще целый год.

— Господи.

А ведь даже немного дергает это ее страдание на лице. Как будто я какое-то говно, рядом с которым — день за два.

— Я не хочу жить с тобой в одном доме целый год, — твердо и безапелляционно заявляет она. — Это будет лишним. И Марина… Она…

— … нормальный и вполне здоровый на вид подросток, — продолжаю за нее, потому что в отношении мелкой Нимфетаминка явно слишком переигрывает в опеку и заботливую сестричку. Сомневаюсь, что ее мать, когда еще была жива, хотя бы в половину так же сильно беспокоилась о судьбе младшей дочери. Иначе все они не оказались бы в такой заднице.

— Сколько времени нужно, чтобы подготовить документы, Грей?

— Около недели, — говорю наобум. Юристы наверняка могут нарисовать все за пару дней, понятия не имею, почему я тяну время. Вроде бы в моих интересах поскорее заполучить участки. Тогда что это?

— Хорошо. — Аня решительно встает со стула, на скорую руку распускает и снова закалывает волосы карандашом. — Значит, я пока поищу жилье, чтобы потом сэкономить время.

Я безразлично дергаю плечом.

Кто я такой, чтобы мешать ей самовыражаться.

— В воскресенье поедем смотреть твои владения, — это я про участки. — Выберешь, который останется за тобой.

— Вот. — Она кладет передо мной блокнот, первые страницы которого действительно заполнены пунктами плана. — Я признаю, что поспешила, послав цветы твоей бывшей жене, прошу за это прощения.

Хорошо, что в этот момент у меня во рту ничего нет, потому что в шаге от того, чтобы перенять дурню Анину икоту.

Она сейчас так запросто и искренне извинилась.

В смысле, без подъёбок, спокойно. Не так, будто делает мне страшное одолжение.

Просто по-человечески признала, что была не права.

Хотя по большому-то счету, ничего криминального в ее поступке не было, а уж если оглядываться на тот «маленький факт», что инициатором всего этого спектакля вообще был я сам, тогда ее вина становится вообще микроскопической.

До меня с оглушительной откровенностью вдруг доходит, что за эти годы я настолько отвык общаться с нормальными «смертными» женщинами, что любое проявление чего-то живого и настоящего вызывает у меня шок.

— И, Влад. — Серые глаза Нимфетаминки смотрят на меня ясно и серьезно. — Пожалуйста, больше никогда не повышай на меня голос. У меня была далеко не самая идеальная семья, но я не привыкла к тому, что на меня орут. Меня это пугает.

— Вообще-то я почти обделался, когда ты на меня рявкнула. — не могу не фыркнуть в ответ. Но тут же миролюбиво лыблюсь: — Хорошо, партнер. Извини, что я бываю придурком — жизнь меня к такой трепетной фее не готовила.

— И про мою девственность шутки тоже заканчивай, — добавляет уже строже.

— Женщины, — в шутку трагично закатываю глаза, — дай им палец — откусят руку.

Не говорить же Ане, что шутки про невинность — это не чтобы ее унизить, а чтобы вдруг самому не забыть, почему мне нужно держать свои грабли как можно дальше от нее.

— Я отметила те пункты, по которым мне необходимо твое согласие. — Переключает мое внимание на блокнот, некоторые строчки которого действительно помечены с маркером.

— А до понедельника это подождать не может?

— Нет.

Она еще ничего толком не сделала, но от такого рвения мне чё-то как-то не по себе.

Но чтобы не обижать ее старательность, все-таки бегло просматриваю.

На первый взгляд ничего такого: пару раз прислать цветы, заказать доставку еды, подарить билеты в театр (Аня даже написала даты, спектакли и время). За пять лет брака я ни разу не слышал от Кузнецовой, чтобы она обосраться, как хотела в театр. Но Ане говорить я этого не буду, все равно этот пункт в ее списке даже не в первой десятке.

— А это что? Какой еще, блядь, Париж?

— У Ольги через три недели показ, в котором она принимает участие. Очень важное событие. Ты должен там быть.

— Мне лучше не спрашивать, как ты все это выяснила меньше, чем за сутки?

— Блин, Грей, она же буквально трубит об этом во всех своих соцсетях. — Аня хмурится и смотрит на меня с осуждением. — Ты бы хоть иногда туда заглядывал.

— Соцсети, Нимфетаминка, меня вообще не интересуют. Все, что ты там видишь — ложь, пиздеж и провокация.

Хотя ее странице я поверил. Ничего о ней не знал, видел впервые в жизни, но даже мысли не возникло, что все это — абсолютно показушная история и игра на публику.

Еще одна непонятная реакция моего организма.

— В Париж я точно не поеду.

— Почему? — Она абсолютно искренне не понимает. — Это же самое лучшее в мире место, чтобы примириться с любимы человеком.

У меня от этого ее «любимым человеком» мозг взрывается. А может, пока не поздно, плюнуть и рассказать ей правду, зачем мне на само деле вся эта клоунада перед бывшей? Всегда ведь есть небольшой шанс, что Аня примет мою сторону. Ну или окончательно убедится в том, что я самое ужасное, мелочное и неспособное на великодушное прощение дерьмо, и вообще откажется иметь со мной дело.

— Потому что у меня работа, — выдаю стандартную отговорку (хотя по большом счету это почти правда), — два важных проекта, которые нельзя пускать на самотек и потому что я не могу оставить тебя без присмотра до тех пор, пока есть как минимум двое желающих тебя заполучить.

От этих слов Аня беспокойно вздрагивает и тут же начинает суетливо носится по кухне, хватаясь то за чайник для заваривания чая, то за чашки-наперстки для эспрессо. Я знаю, что она боится, но держится молодцом — не распускает сопли, не падает в обморок.

— Во вторник Кузнецова будет на фотовыставке, — снова возвращается к теме, которую мне сейчас хочется обсуждать меньше всего. — Это хороший повод пообщаться в неформальной обстановке. Кроме того, тебя это ни к чему не обязывает — если что-то пойдет не так, ты можешь уйти в любом момент, а если все сложится — неподалеку есть новое кафе, можно пригласить ее на горячий шоколад с эклерами.

Кузнецову? На горячий шоколад? С эклерами?

Я не ржу только из уважения к проделанной Аней работе. Приходится в который раз напомнить себе, что она делает это не ради стёба, а потому что привыкла серьезно и ответственно относится ко всему, за что берется.

И почему-то в ответ на эту совершенно целомудренную мысль в голове «крутится» целое порно, в котором Аня берется за мой член — сначала руками, потом языком, а потом губами.

Это какая-то ёбаная херь, блядь. Почему меня так прет?

— Если я тебе на сегодня больше не нужна… — Она придирчиво осматривает кухню, поправляет чашки в сушке и смахивает несуществующую пыль с керамической поверхности электроплиты.

Сказал бы я ей, для чего она может быть мне нужна конкретно в эту минуту, но тормоз в виде невидимой надписи «девственница» поперек ее плюшевого комбинезона, вовремя гасит мой порыв.

— Спокойной ночи, Грей. — желает она и выскальзывает из кухни.

Интересно, какую комнату она заняла? Надеюсь ту, что в противоположном конце коридора, от греха подальше. Мало ли куда меня занесут ноги — случайно, а может, и не случайно.

Ладно, ну раз меня тут кинули одного, то самое время проверить, как там обживается моя вторая гостья. Хотя с мелкой в отличие от сестры, мы как-то сразу спелись. Но сначала в душ, переодеться и заварить чай.

В гостиную я прихожу через полчаса, с двумя чашками и большой миской попкорна. Заваливаюсь на диван рядом с мелкой сестрой моей девочки. Марина как раз рубится в инди-игрушку про овцу: приносит в жертву последователя и весело хихикает.

— Это что за кавайный сатанизм? — глумлюсь вместе с ней.

— Хочешь вдвоем? — предлагает с таким видом, будто отказ буквально разобьет все ее детские мечты.

— Давай. — Еще бы я отказывался потусить вот так на расслабоне, валяясь на диване в тепле, сытости и уюте, и делая то, о чем в возрасте этой мелкой мог только мечтать.

— Тогда ты будешь козой! — торжественно оглашает Марина и «вызывает» меня в игру.

— Козой меня даже большие страшные мудаки назвать не рискнут, — задумчиво чещу щетинистый подбородок, пока малая объясняет суть игры и вводит меня в курс дела.

Весь следующий час мы с ней наводим суету в виртуальном мире: ходим крошить каких-то монстров, кормим дерьмом свою разношерстую паству, строим могильники, а по ночам разделываем на мясо умерших от старости последователей. И малая так заливисто ржет в ответ на мои шуточки, что на какое-то время я вообще забываю и про Шубу, и про наши с Аней торгово-рыночные дела, и про Кузнецову.

Впервые за кучу времени кайфую от того, что у меня, оказывается, есть крыша над головой, я сытый и в тепле, и могу вот так, не заботясь о завтрашнем дне, просто убивать время.

— Ты до сих пор не в постели? — вторгается в наше с мелкой рубилово строгий голос ее старшей сестрички.

Аня стоит в дверях с видом строгой училки, причем на этот раз на ней не тот скафандр с пуговицами (а по совместительству самая не сексуальная и сексуальная одновременно вещь на свете), а короткие пижамные шорты и футболка. И это просто охуеть какой вид на длинные стройные мускулистые ножки с заметным, но все еще очень женственным рельефом. И, наверное, очень даже хорошо, что рядом мелкая и мне приходится держать рот на замке, потому что очень хочется сказать: «Что за на хуй, действительно, почему я до сих пор не в ее постели?!»

— Ну Ань, ну еще пять минуточек! — начинает канючить мелкая и косится на меня в поисках поддержки.

Чтобы быть честным — я не сразу это понимаю, потому что бесконечные ноги ее сестры вводят меня буквально в гипнотический транс с нотками задорной порнухи. Я знаю как минимум парочку мест, где эти ноги будут смотреться гораздо лучше, чем вот так. Например, у меня на плечах. Мысли возвращаются в реальность только когда мелкая выразительно тычет меня локтем под ребра, призывая встать на защиту ее права и дальше деградировать в виртуальное мочилово.

— У нас тут последняя локация и большая страшная куча говна с палками, которую нужно срочно обратить в нашу сатанинскую веру, — говорю первое, что приходит на ум, потому что все остальные мысли строго для взрослых.

— Это жаба, Влад, — недовольно ворчит мелкая.

— Да? Серьезно? А выглядит как куча говна с палками.

Сказать, что Аня злится — не сказать ничего. Ну да, я так засмотрелся на ее ноги, что на минуту подзабыл, что в ее мире тринадцатилетние девчонки не знают о существовании плохих слов. Знала бы она, какие словесные обороты выдает ее мелкий систер, когда нас на пару нагибает какая-то игровая тварь.

— Пять минут и потом я лично пинками загоню ее спать, — приходится выдать еще порцию аргументов. — Еще же даже одиннадцати нет, Ань. Ну ты чего, суббота завтра.

Есть что-то странно… прикольное в том, что этот разговор сквозит чем-то домашним.

Чем-то, что возвращает меня в прошлое, которое я отчаянно пытаюсь забыть. Но если обычно вспоминать о тех временах мне крайне хуево, то сейчас наоборот — дарит какое-то умиротворение.

— Аня, ну пять минуточек, ну пожа-а-а-алуйста, — хнычет Марина и мы на пару делаем рожи грустных ленивцев.

— Ладно, хорошо! — Нимфетаминка трагично вскидывает руки, делает жест в сторону настенных часов, типа, время пошло, и уходит.

А заодно уносит с собой свои охуенные ножки, от которых я чуть не стал сексуально зависимым.

— Ты ей нравишься, — выдает мелкая чуть позже, когда мы на пару сколачиваем круг призыва демонов в центре нашего виртуального поселения. Само собой, про правило пяти минут уже никто и не помнит, даже Аня, раз до сих пор не гоняет нас от приставки мокрыми тряпками.

— С чего такое выводы, мелкая?

— Ну, она расстроилась, что ты вчера не пришел на ужин. Готовила на троих. И сегодня на часы посматривала. И еще пялится на тебя все время такими глазами. Знаешь, ну вот так. — Марина делает свойственное всем детям ее возраста самое мерзкое лицо из тех, которые в принципе способны изобразить лицевые мышцы.

— Уверена, что я точно ей нравлюсь? Потому что вот это, — несильно щелкаю мелкую по носу, — скорее напоминает желание расчленить меня с особой жесткостью.

— Пару лет назад Аня как-то привезла на Новый год своего парня, — мелкая зачем-то понижает голос до заговорщицкого шепота. — Он был, конечно, не такой красавчик как ты, но тоже ничего.

Я еще не знаю, чем закончится история, но уже готов выполнить мелкой любое ее желание. Когда мне еще так бесхитростно и манипулятивно одновременно почесывали чувство собственного величия?

— Они встречались уже примерно полгода, и мама даже про свадьбу намекала, потому что тот парень был сыном сенатора. Но потом ему вдруг позвонили родители, он сказал, что должен срочно вернуться домой, и знаешь что?

— Не имею ни малейшего представления.

— Аня сказала: «Ну хорошо, едь». — Малая произносит это немного кривляясь, но с видом бесчувственной цапли. — И все, провела в аэропорт и даже ни разу потом не вздохнула. А тебя, если бы ты и сегодня не пришел на ужин, она бы точно убила. Так что она к тебе точно не ровно дышит.

Я мысленно улыбаюсь примерно как Чеширский кот, которого почесывают за ухом. Даже не знаю, почему на меня так странно действует эта информация: я тёлкам нравлюсь — это примерно такой же неоспоримый факт, как и то, что небо голубое, а трава — зеленая. Да я в принципе собственными глазами видел, как Нимфетаминка на мой зад пялилась, пока я устраивал ей на кухне образцово-показательные пляски.

— А куда потом тот сынок сенатора делся?

Я поймал каждое слово, которые выдала мелкая, а не выборочно только те, которые почесывали меня за ухом. Полгода отношений, Аня его даже из-за океана привезла, чтобы с родителями познакомить. И при этом она умудрилась остаться девственницей. Он что — был заднеприводным? Как можно оставить ее целкой, имея круглосуточный доступ к этим ногам и заднице? Это же сто восемьдесят дней. У меня уже на вторые сутки крыша подтекать начала.

— Не знаю, — пожимает плечами Марина, — поссорились, наверное. У Аньки же характер. Чуть ей что-то не нравится — и сразу…

Она выразительно чертит большим пальцем разрез на горле.

— Ты мне тоже нравишься, — так же бесхитростно добавляет мелкая. — Ты не зануда.

— В школу с понедельника все равно пойдешь.

Марина закатывает глаза и тут же предлагает пройти еще одно подземелье.