Глава тридцать третья: Влад

В семь утра я уже был в зале — издевался над своим невыспавшимся телом, пообещав себе хотя бы на какое-то время поставить точку на загулах, Вчерашнее приключение, хоть и определенным совершенно физиологическим образом меня расслабило, как говорится, было ни уму, ни сердцу. Хотя градус напряжения спал — и на том спасибо.

В девять я примчался в офис, уже заправленный кофе, как автомат, и до обеда проторчал с чертежами, потому что в уставшей башке не было запала ни на какие сложные мыслительные процессы, а вот работа, которая всегда приносила мне удовольствие, шла просто в кайф.

В два позвонил юрист и обрадовал меня сразу несколькими хорошими новостями: договор об аренде Аниной земли готов и исковое заявление о лишении Рогова права на опеку над мелкой уже в суде. Второй процесс по моей отмашке тоже сразу же начали форсировать, так что впереди замаячила перспектива разобраться с этим в течение нескольких недель.

Я кручусь на стуле — влево, вправо, снова влево, разглядывая светло-серы потолок.

Тяну время, чтобы не звонить Ане.

Не знаю почему.

Внутри противно ковыряет иррациональная мысль о дурацких свиданиях, на которые она, конечно же, имеет полное законное право ходить, в то время как я лучше язык себе откушу, чем предложу ей быть моей «девочкой для тайных встреч».

Потому что, блядь, прошло уже несколько дней — а никаких зацепок, что делать с Кузнецовой, так и не появилось. Ну, кроме самой очевидной — просто отдать ей все, что она захочет забрать, выплюнуть ей в рожу эти деньги и смотреть, как она ими подавится.

После короткой стычки с самим собой, выбираю вариант просто отправить Нимфетаминке сообщение. Ну раз она там вся в предвкушении претендентов на свою руку и тапочки.

— Бля-я-я-я… — тяну очень злое и горькое, когда вижу в нашей переписке отправленное ей сообщение с пожеланием спокойной ночи.

Написала его без семи минут двенадцать, а сейчас на часах уже четвертый час дня и я только сейчас «соизволил» его прочесть. Догадаться, что по этому поводу твориться в ее чумной мнительной голове вообще не сложно — там обида вызрела размером с царь-тыкву. Если бы не наш с ней незаконченный вопрос по земле, я бы даже забился на то, что Аня легкой рукой запиздячила меня в черный список. Она как раз производит впечатление девушки, которая может это сделать с трезвой головой и наглухо, а не истерично на часик, чтобы потом первой названивать и требовать разговор по душам.

Ладно, хорошо, признаю — мой косяк. Мысленно вываливаю себе на голову ведро пепла и набираю ее номер. Она сбрасывает, а через несколько секунд от нее прилетает сообщение: «Простите, я сейчас за рулем, но обязательно вам перезвоню».

Это что — типа, шаблон?

Разглядываю казенные слова, пытаясь придумать, как мне на это реагировать.

Шаблонными СМС-ками меня еще никто не отшивал.

Но… хорошо, сам виноват.

Аня перезванивает через час. Через шестьдесят минут, которые я яростно вдалбливаю себя в работу, пытаясь не думать о том, что меня, мать его, тупо щелкнули по носу как какого-то нецелованого задрота с первой парты.

— Даже не представляю, куда можно ехать целый час, — говорю первым, не дожидаясь, пока она откроет рот. — Но ты прогрессируешь — звонишь мне. Видишь, это ведь совсем не сложно.

— Может, у меня как раз пальцы отсохли на той руке, которой набирала твой номер? — ёрничает Аня. — У меня тоже есть дела, Грей. Если бы было что-то важное — ты бы набрал еще раз, да?

— И что за дела?

— Я смотрела квартиру.

«А вот я сейчас не стану заёбываться с твоей землей — и никуда ты из моей берлоги не сбежишь», — ядовито скрипит мой внутренний голос, но я надеваю на него намордник.

Да пусть, ради бога. Имеет право. Кто я такой, чтобы держать на привязи совершенно свободное существо?

— Какая похвальная самостоятельность, Аня.

Нарочно не спрашиваю, что и где она там высмотрела — все равно потом сам все проверю.

Коротко рассказываю обе хороших новости. Минут пять она чуть не прыгает от радости из-за новости об опеке над Мариной. А вот мое едкое замечание о том, что уже завтра мы сможем подписать договор, встречает как-то сдержано. Но утешиться тем, что ей тоже не по душе мысль о том, что скоро между нами останется одна-единственная точка соприкосновения, не успеваю.

— У меня завтра собеседование, и как раз в первой половине дня, Грей. Уроки у Марины заканчиваются в три. Я буду свободна…

— Собеседование?

— Да.

Я несколько напряженных секунд жду, что она перестанет дуться и расскажет подробности, но Нимфетаминка как в рот воды набрала.

— Я буду очень благодарна, если ты сможешь организовать встречу после трех.

— Собеседование… куда? — Хуй его знает почему, но в голове мелькают картинки, где она в какой-то идиотской юбке-поясе разносит напитки в ночном, до отказа набитом мужиками клубе. Нет, я знаю, что это вообще не про нее, но все равно ударяет в голову.

— Не люблю загадывать наперед, — вежливо уходить от ответа. — Если все сложится — тогда и скажу. Но можешь подержать за меня кулаки, Грей, это очень важно.

— Нам нужно посмотреть участки, Аня. По договору аренды ты должна оставить себе один. Сам я этим, как ты понимаешь, заниматься не буду. В шесть заеду.

— Шесть? Но ведь…

— Но ведь… что?

— Разве ты не говорил, что участки по всему городу и на это может уйти весь день?

— До утра справимся, Нимфетаминка. Не бойся — в вампира я не превращаюсь.

— А тебе разве нужно превращаться?

Я фыркаю, но как раз в эту минуту, когда превращаюсь в мороженку из-за наших с ней словесных перепалок, в ухо долбит пикание второго входящего вызова.

Кузнецова.

Она до сих пор никак у меня не подписана (и не будет), но я запомнил ее номер.

Хочется вот взять — и от всей души натолкать ей хуев в панамку, но я вспоминаю слёзные просьбы моих юристов дать им еще хотя бы немного времени на поиск волшебной пилюли от этой заразы, так что, скрипнув зубами, сдерживаюсь.

Еще раз напоминаю Ане, что буду у нее в шесть — и переключаюсь на бывшую.

— Ты оценил, что я вообще ради тебя делаю? На что иду? — У нее такой елейный тон, что во рту противно.

Хочется отодвинуть телефон от уха и проверить, точно ли из решеток динамиков не льется патока.

— И что ты еще ради меня сделала? — На языке крутится цитата о том, что лучше бы жизнь меня избавила от такой жертвы, но дословно и не вспомню.

— Я тебе не звонила целых два дня, Влад. Не появлялась на твоем горизонте и дала тебя время успокоиться и все трезво взвесить.

— Как бы от счастья не обосраться. — «Спокойно, Ипполит, спокойно». — Что тебе нужно, Кузнецова?

— Соскучилась.

— Я глобально. — Мне ее «соскучилась» как мертвому припарка, и если бы не мой феерический проёб с нашим все еще реально существующим браком — имел бы ввиду вообще все, что выходит из ее рта. — Ты же зачем-то решила мне об этом сказать?

Я понимаю, что Шуба насрал ей в голову, но это не он, а я был женат на Кузнецовой почти шесть лет, и знаю, как устроена ее голова. Она вообще не отдупляет, что ее используют. Думает, что держит меня на крючке. Но то, чего хочет Кузнецова и то, что нужно Шубинскому — две очень разных «хотелки». Что нужно ему я уже и так в курсе, а вот что надо ей? Может, можно вбить клин между этой «сладкой парочкой»?

— Я хочу вернуть наши отношения, Грей.

— А чего тебе вдруг приспичило через столько лет?

— Я всегда тебя любила, Влад! Но ты… ты просто не оставил мне выхода!

— Ты серьезно?

Нет, я в курсе, что у нее всегда было в башке насрано, и даже когда она от меня сбежала и меня нехило так корежило от боли и разочарования, я все равно достаточно трезво оценивал ситуацию — Кузнецова типичная ТП, в которую меня угораздило вляпаться. Но спустя почти семь лет всплыть на горизонте и потребовать назад место в моей постели — это что-то за гранью даже для моих свободных взглядов на отношения.

— Нам было хорошо вместе в той квартирке, — Кузнецова вдруг смягчает тон, как будто жопой чувствует, что истерикой меня тем более не пронять. — Ты даже не представляешь, сколько миллионов раз я жалела, что…

— А тебе не приходило в голову, что у меня может быть другая женщина?

— У тебя? Кто? — Интонация плевка, который мне хочется вернуть ей и от всей души размазать по ее разукрашенной физиономии. — Та девчонка? И что у вас? Очередная «прибегалка» отсасывать по первому свистку?

Я уверен, что если прямо сейчас «свистну» ей подобным предложением — Кузнецова прибежит и сделает, и попросит добавки.

Фу, бля.

Бр-р-р.

— У меня работа, — обрубаю ее примерно на той части фразы, где она продолжает разглагольствовать о круговороте баб в моей жизни. Только мысленно констатирую факт, что все это время я вымарывал это грязное пятно из своей жизни, а она, оказывается, послеживала, чем и кем я занимаюсь. Сталкерша херова. — Когда будешь готова обсудить приемлемые условия развода — я к твоим услугам.

— Я не дам тебе развод, Грей. Или… ты знаешь, чем рискуешь.

Интересно, сколько еще раз мне нужно обозвать себя лохом, чтобы смириться, наконец, с тем, что я не заметил на своем жизненно пути самую, блядь, огромную кучу говна?

— А суд, если до него дойдет, будет очень, очень, — она явно упивается тем, что в некоторой степени держит меня за яйца, — о-о-о-о-очень долгим. Ты даже не представляешь, какой терпеливой я могу быть. И не надейся спрятать хоть что-нибудь — мои адвокаты выпотрошат даже карманы твоей бабушки.

— Я сирота, Кузнецова. К счастью, сирота, а не падаль из дофига приличной семьи.

Заканчиваю звонок, прекрасно отдавая себе отчет, что только что погладил против шерсти ее больное ЧСВ. Но вообще по фигу. Никогда ни перед кем не лебезил, и перед этой мразью не буду. Хочет мои деньги? Да по хуй. Дом подарю Ане — он ей нравится, им с мелкой там точно будет удобно, комфортно и безопасно. Какую бы феминистическую чушь она не задвигала про необходимость иметь свой собственный угол, после дарственной у нее не останется ни единого повода там не быть. Деньги? Бля, да мне не в первый раз начинать все с нуля. А на мозги в моей голове и железную усидчивую жопу не распространяется ни один брачный договор. Я полжизни провел на улице, ел чьи-то надкусанные бургеры и спал под мостом на старых вонючих матрасах — все, что комфортнее этого априори рай. Шуба может хоть обдрочиться со своей пугалкой, но оставить меня совсем без трусов он не сможет никак. Хотя, конечно, неебически почешет свое эго, потому что это будет то самое «Однажды я тебя в дерьмо мордой макну, гнида сопливая!», обещанное им в тот день, когда я в наглую свалил от него «на свои хлеба».

Только хрен знает, с чего тогда оплачивать аренду Аниной земли, а тем более разворачивать там стройку.

Кажется, впервые в жизни я близок к тому, чтобы на собственной шкуре узнать, что такое мигрень. Ну или что это за херня, которая долбит в затылок, словно у меня там мячик для гольфа.

По дороге к Нимфетаминке заезжаю в кондитерку и беру для мелкой чизкейк. Аню планирую сводить куда-нибудь в перерыве нашего рандеву. Само собой, если она согласиться еще разок посидеть тет-а-тет с моей насквозь женатой задницей.

Первой мне навстречу вылетает мелкая: начинает крутиться рядом, как лиса, и с любопытством лезет в руки. Визжит от радости, когда обнаруживает там угощение.

— Сначала ужин, — слышу позади строгий голос старшенькой.

— Ну А-а-а-ань, — тянет мелкая. — Ну кусочек!

Я поворачиваюсь — и с шумом втягиваю носом воздух, потому что на Нимфетаминке тот же долбаный_розовый_мать_его_комбинезон, который действует на меня примерно как укол адреналина. Не могу найти ни единого объяснения, с чем это связано, но мой взгляд настолько очевидно бегает по ее «скафандру», что Аня, покраснев, улепётывает на кухню.

Мысленно уговорив себя хотя бы не так очевидно капать на нее слюной, захожу следом.

Факт существования трех тарелок на столе немного гасит мое не по теме разбушевавшееся либидо. Аня превратила мою декоративную кухню в место, где чертовски вкусно пахнет.

Мелкая моментально расправляется с едой, хотя выглядит при этом как маленький злобный опоссум. Мы с Аней за это время не успеваем даже толком притронуться тефтелям. А когда Марина, сцапав заслуженный десерт, убегает в гостиную, Нимфетаминка в который раз просит прощения за возможную порчу мебели.

— Извини, что… ну, вот так. — Кивает на наши тарелки, где сегодня симпатичная горка салата, горка обычного картофельного пюре и здоровенные, как теннисные мячики, тефтели. — Все, что успела.

— Ань, слушай. — Очень хочется взять ее за руку, сжать пальцы, чтобы перестала трястись, как будто я чувак из шоу «Адская кухня», но я же женатик — куда мне граблями раскидываться. — В моей жизни были времена, когда я бы душу отдал за то, чтобы у меня было что-то такое на завтрак, обед и ужин до конца моих дней. Хватит пытаться «отработать». Бесишь.

Она поджимает губы, снова краснеет и кивает.

Стесняшки меня, мягко говоря, всегда выбешивали. По той же причине, которой я не связываюсь с целками и в целом с тёлками, которые рассматривают секс как награду, которую еще нужно заслужить. Как будто им самим не в кайф приятно потрахаться с крепким и, умеющим долго и со вкусом долбить, «мясом».

Но в том, как краснеет Аня, нет ничего напускного. Ну хотя бы потому, что она изо всех сил пытается делать вид, что это просто внезапный, никак не связанный со мной, прилив крови к щекам.

— И в чем проблема купить себе нормальные шмотки, Ань?

— Обязательно куплю.

«Но не за твои гребаные деньги», — мысленно продолжаю очевидный, пусть и не такой грубый конец ее фразы. Отодвигаю тарелку, говорю, что буду ждать ее в машине и сваливаю, пока меня не торкнуло рассказать Ане в стихах и песнях, куда и насколько сильно бьет мужика женский демонстративный отказ тратить его бабло на все свои хотелки.

Кузнецова меня еще не разорила, а я уже чувствую себя нищебродом.

Сначала мы едем на один из самых больших участков — он не очень далеко от моего дома, близко к общественному пляжу. Здесь еще сохранились зачатки строительства, которые отец Ани не успел реализовать. Хотя, если честно, я так и не понял сакральный смысл стройки гипермаркета техники рядом с местом, куда люди приходят отдохнуть, развлечься и сплавить детей на водные горки. Но мало ли, что было в голове у Эпштейна?

Аня выбирается из машины, прикладывает ладонь козырьком ко лбу и разглядывает пустырь с заброшенной стройкой. Пару минут. А потом говорит, что она точно не представляет, куда и зачем ей столько земли.

— Здесь можно построить СПА, — озвучиваю свой собственный план. Прикидываю в голове, как это может выглядеть, показываю пальцами и делаю краткую «экскурсию» по моим первым наброскам.

— Звучит интересно, — улыбается Аня, становясь рядом, но все еще немного в стороне. — А разве «зеленые» организации не будут ставить палки в колеса?

— Будут конечно, они как Баба-Яга — всегда против всего. Ты можешь снести грязный обоссанный сквер, в котором регулярно насилуют залетных прохожих, и построить на его месте детскую площадку — и все равно получишь клеймо губителя природы. Поэтому рядом со СПА обязательно высажу какие-то ебучие сакуры или типа того.

— Грей, слушай. — Аня убирает с лица волосы и пока я украдкой слежу за этим жестом, становится очевидно, что под плюшевой розовой штукой у нее точно нет лифчика.

Твою мать.

Вздыхаю, силой заставляю себя смотреть строго прямо.

— Мы оба прекрасно знаем, что я ни капли в этом не разбираюсь. Мне не нужна земля — мне нечего на ней строить и я понятия не имею, как еще ее использовать. Поэтому, давай ты просто отдашь мне тот, который лично тебе нужнее меньше всего.

— Чувствую себя невероятно польщенным королевским доверием, — не могу сдержать иронию, хотя еще до того, как слова растворятся в воздухе, понимаю, что вышло это чертовски грубо.

— Грей, зачем ты так? — Она обхватывает себя за плечи, зябко ежась, хотя сегодня на удивление тепло. — Я бы не предлагала тебе все это, если бы не доверяла. Можешь сколько угодно высмеивать мою наивность, но откуда мне было научиться вести дела? В перерывах между лекциями и попытками выдрать лучший балл?

— Сорян. — Снимаю толстовку, накидываю ей на плечи, радуясь тому, что она хотя бы не шарахается в сторону как от прокаженного. — День был максимально хреновый.

— Нужно просто хорошенько выспаться, — улыбается она.

Я знаю, что это просто попытка быть вежливой, но не могу отделаться от мысли, что заодно и шпилька в адрес моих ночных похождений. Знать о них Аня не может, но картинка в ее голове плюс-минус соответствует действительности.

— Поехали, покажу то, что тебе понравится.

Отсюда то того места ехать добрых минут сорок: прошу Аню включить музыку, она подключает к аудиосистеме свой телефон и триумфально улыбается, когда я начинаю подпевать в такт «(I Just) Died in Your Arms».

— Пора уже привыкнуть, что я старомодный балбес, — отвечаю на ее приклеенный к моему лицу взгляд, когда секунду назад я с наслаждением горланил «Я просто умер в твоих объятиях сегодня ночью»[4].

— А как же модный рэп?

— Песни о том, как парни в фальшивых золотых побрякушках хотят нагибать красоток, но пока не могут нагнуть даже собственную руку?

Она кивает и заливисто хохочет — видимо, моя интерпретация словесного мусора, который почему-то считается песнями, близка к ее личной оценке.

На место мы приезжаем когда на улице уже темень, а город под завязку залит разноцветными ночными огнями. И в таком ракурсе то большое двухэтажное здание выглядит особенно интересно. И Ане оно сразу нравится, потому что успевает выскочить из машины быстрее, чем я глушу мотор. Бегает вокруг, задирает голову как маленькая.

— Это тоже принадлежало моему отцу?

— Это принадлежит тебе, — поправляю я.

— А внутрь можно?

— Через пару дней, когда будут готовы все документы и ты сможешь получить свою пару ключей.

Она поджимает губы, слегка разочарованно, что все равно выглядит довольной.

— Я так понимаю, ты определилась.

— Грей, только не делай такое лицо, как будто ты не знал, что именно так и будет!

— Почему снова не Влад? — Не знаю с какого хрена, но меня грызет, что Аня так нарочито избегает моего имени.

— Просто хочу… — она запинается. — Мне нравится, как звучит «Грей». Очень современно. У тебя какие-то иностранные корни?

— Ага, исключительная подзаборная порода.

Людей, которые знают о моем прошлом чуть больше, чем это известно «всем напоказ», можно пересчитать по пальцам: что-то, конечно, знает Кузнецова, что-то знает Дина. Больше всего в курсе Кирби. Для меня рассказывать о своем прошлом — это всегда ковырять рану, которая периодически начинает гноиться и прорывает, а любые воспоминания делают этот процесс болезненным и зловонным. А Аня… Это только в последнюю неделю она узнала о существовании грязной изнанки красивой жизни, до этого в ее картине мира то, чем я был — это что-то на неприятном и незнакомом языке.

Она — залюбленная папина дочурка в красивом платье, на которую голодному цыганском мальчишке даже смотреть нельзя было, чтобы не получить в зубы.

— Хочешь кофе? Обещаю в двадцать один ноль ноль доставить тебя домой.

— Грей, я не думаю, что…

— Просто. Кофе. — По словам, потому что заранее знаю, что она сейчас скажет. — Я не собираюсь тебя трогать, не собираюсь склонять тебя к сексу с моей женатой задницей. Или ты думаешь, что наши с тобой жутко деловые вопросы мы будем решать сидя на разных концах пятиметрового стола?

Не знаю, как еще ей сказать, что сегодня, сейчас, мне хочется просто побыть с ней.

Потому что она такая идеалистка, что зубы сводит.

Правильная, деловая, мелкая зараза.

Но рядом с ней просто тепло.

И можно слушать старую музыку, не нарываясь на брезгливый взгляд а ля «это уже сто лет как не модно!»

— Лучше горячий шоколад с во-о-о-о-от такой горой клубничных маршмеллоу, — она поплотнее заворачивается в мою толстовку. — И я бы съела что-то жутко сладкое на ночь.

— Я бы тоже, — говорю себе под нос, когда Аня торопливо бежит в машину, оставляя свою шикарную задницу на съедение моим блядским жадным глазам.

— Может, в Мак? — неожиданно предлагает Нимфетаминка, когда я как раз прикидываю, отвезти ее в авторскую кондитерскую или во французскую пекарню.

— Мак? — переспрашиваю, потому что — ну, вдруг мне показалось.

— Да, Грей, я хочу в Мак.

Ладно, кто я такой чтобы отказывать девушке в ее придури.

До ближайшего минут пятнадцать, но я сворачиваю в другую сторону — хочу просто покататься с ней, искоса поглядывать, как и она, иногда теряя бдительность, начинает подпевать старым рокерам.

Что там у нее за собеседование?

Кому она пишет прямо сейчас? Бляха, выпустил на два дня из виду, называется.

— Это моя соседка по комнате в Штатах, — как будто читает мои мысли Аня, и совершенно спокойно показывает экран телефона, где у нее открыта переписка в чате. — Я написала, что еще не скоро вернусь и ей нужно искать новую соседку. Как раз решаем, куда лучше всего перевезти мои вещи до лучших времен. Я же не знала, что моя поездка домой затянется так надолго.

Понятия не имею, с чем это может быть связано, но после ее слов, мне как-то спокойнее. Хотя если опираться на логику и здравый смысл, то кто я вообще такой, чтобы устраивать ей допрос?

Блядство, все было гораздо проще, пока работала моя проверенная годами схема: «я девочку плачу — я ее и катаю».

Мы заходим внутрь, я предусмотрительно выставляю руку из-за ее плеча и толкаю дверь — Аня садиться за столик у окна, откуда хороший вид на улицу.

— Любишь сидеть на виду? — подшучиваю я.

— Не люблю сидеть в углу — сразу чувствую себя паучихой. Сиди, я сама заказ сделаю — уж на пирог и мороженое деньги у меня точно есть.

Я уже открываю рот, чтобы сыронизировать по этому поводу, но она в шутку грозит мне кулаком и торопится занять очередь у терминала. Пользуюсь паузой, чтобы проверить телефон — там уже десяток сообщений от Кузнецовой. Бегло просматриваю на тот случай, если бы вдруг на нее снизошла хотя бы капля совести, но единственное, что сегодня «снизошло» на мою временно_не_бывшую жену — злоебучий словесный понос.

Аня возвращается с подносом, на котором два хрустящих пирожка с вишневой начинкой, рожок с мороженным, большая чашку горячего шоколада и кофе для меня. И выглядит при этом такой счастливой, будто я отвез ее в ту кондитерскую, где пирожные в форме долбаных шахматных фигурок и покрыты съедобной золотой фольгой.

— Когда-то я думал, что нет ничего вкуснее «БигМака», — зачем-то говорю я, разглядывая двух подростков за столиком напротив, которые как раз их уплетают. — Душу бы продал за целый, лично мой.

— Я могу тебя угостить, — тут же предлагает Аня, и в шутку напускает на себя богатенький вид, доставая из кармана — оказывается, в этой розовой штуке есть карманы! — еще несколько купюр.

— Подлизываешься? — подыгрываю я, перегибаюсь через стол и откусываю с ее мороженного рожка красивый, политый карамелью и посыпанный орехами кончик.

Минуту мы молча смотрим друг на друга.

А потом я триумфально слизываю с нижней губы остатки мороженного и, как ни в чем не бывало, берусь за свой пирог. Они у них тут и правда вкусные.

— Я тебе это вспомню, Грей. — Ана злобненько щурится и, на всякий случай, откидывается подальше на сиденье, чтобы я больше не застал ее врасплох. — Мстя моя будет страшна и беспощадна.

— Ну давай будем объективными — три грамма мороженного не повод включать целую «беспощадную мстю», Нимфетаминка. Предлагаю ограничится «микромстей».

Она так и не доносит мороженое до рта — втягивает губы в рот, беспомощно сдерживая смех, но потом сдается и заливисто хохочет так, что на нас тут же поворачиваются все до единой головы.

Я поддаюсь импульсу и успеваю сделать пару ее фоток на телефон.

— Нет, не смей! — Она пытается схватить меня за руку, но чуть не опрокидывает кофе. — Грей, зачем тебе мои дурацкие фотки?!

— Собью с тебя более выгодный процент по аренде в обмен на нераспространение.

— Связалась на свою голову с шантажистом, — сопит.

А потом вспоминает о мороженом и, довольно жмурясь, обхватывает губами сливочную верхушку, втягивает в рот и…

Бля, кажется, у меня только что случилась самая быстрая в истории человечества эрекция.

Ерзаю на стуле.

По хорошему, мне надо перестать на нее пялиться, но как тут не смотреть, когда Аня, как нарочно, пускает в ход еще и язык, и лижет эту долбаную мороженку так, что у меня нервы трещат и искрят как мокрые высоковольтные провода. Будь на ее месте любая другая тёлка — я бы и не дернулся, потому что это было бы стопроцентной провокацией. Но то, как Аня «работает языком» наверняка даже не задумываясь о том, как это выглядит со стороны, дает ей миллиард очков форы перед любой профессионалкой.

Краем глаза замечаю, что один из пацанов, которые уплетают «БигМаки», тоже за ней наблюдает. Был бы хоть на пару лет старше — втащил бы ему так, чтобы всю жизнь пришло понимание, почему нельзя смотреть на чужую девочку, даже если она голая танцует на столе. Но сопляку лет шестнадцать — максимум, так что просто показываю ему средний палец. Этого достаточно, чтобы через секунду обоих как ветром сдуло.

— Что? — Аня хлопает глазами, озадаченная моим взглядом в упор.

— Ну и где ты этому научилась, целка-невидимка? — Ну а хули там, мало ли.

— Научилась… чему? — Она быстро осматривает воротник своего комбинезона, потом рукава, потом салфеткой трет рот, щеки и подбородок.

— Есть… гм-м-м… мороженное. — Я абсолютно отдаю себя отчет в том, каким мудаком сейчас выгляжу, но рот открывается и произносит все эти вещи сами собой, потому что вся кровь от мозга прилила совсем к другому месту. И я, йобаныйблядьнахуй, не знаю, как это контролировать.

Аня еще несколько мгновений хмурится, переваривая смысл моих слов.

Потом ее лицо вытягивается.

— Я просто люблю мороженое, Грей. — Говорит это как нарочно медленно, чтобы я в полной мере ощутил себя настоящим говном. — И я просто его ем. Вот так. Понимаю, что в твоем мире не существует женщин, которые могут дожить до позорного возраста, остаться девственницей и не практиковать минет и анальный секс, но извини, что я не чувствую себя польщенной быть долбаным исключением. Спасибо, что испортил мне аппетит — никаких лишних сантиметров на талии!

Я стискиваю челюсти. Молча наблюдаю за тем, как она безразлично сует рожок в чашку с шоколадом, к которому даже не притронулась.

— Отвези меня домой, Грей. А лучше вызови мне такси, а то вдруг начну зверски облизывать руль твое машины.

Она даже ответа на дожидается — вылетает на улицу как пробка.

Догнать ее удается только на крыльце, где Аня уже что-то самозабвенно выстукивает на экране телефона. Отбираю его, прячу в карман своих джинсов. Анину очередную попытку сбежать пресекаю крепкой хваткой за плечо, дергаю ее, разворачивая как юлу на себя, и она со всего размаха влетает носом мне в грудь.

От желания обнять ее именно сейчас руки из локтей выкручивает.

Не лапать, не похабно трогать — просто обнять. Но после всего, что я наговорил, мне теперь обломится разве что чувствовать ее злое дыхание куда-то под ребра. И то она моментально отстраняется и резко выдирает плечо из моих пальцев.

— Аня, прости. Пожалуйста.

Если бы она знала, насколько тяжело мне даются оба этих слова. Я вышвырнул их из своего лексикона после «подвала». Так научил Александр. Когда в очередной раз меня отпиздили так, что я почти поверил в конец и просил меня добить, он наклонился и сказал: «Никогда не умоляй и никогда не проси прощения, иначе не выживешь».

Нимфетаминка ломает во мне что-то глубинное, на чем стоит вся моя на голову отбитая личность.

— Я не думаю про тебя плохо, это просто…

Пытаюсь подобрать правильное слово, но она успевает быстрее.

— Ты просто так привык, Грей. Что все женщины вокруг тебя — только очень определенного сорта, умеют изображать в постели всякие кульбиты и охотно это делают — достаточно просто щелкнуть пальцами или потрясти перед носом парой купюр. Ну или как там устроены такие «отношения».

— Для начала, перестань называть это отношениями, Аня.

— Для начала — перестань придираться к словам! И не смей, — выразительно смотрит на ту мою руку, которой я только что держал ее за плечо, — не смей больше до меня дотрагиваться, Грей.

А вот это крепче любой пиздюлины, которые я получал даже в самые «веселые» времена.

Лупит сразу так сильно, как будто через кожу и кости, сразу в спиной мозг, и медленно сцеживает мне в нутро отвращение, с которым сказаны эти слова. Как будто даже изваляться в грязи — более приемлемая альтернатива.

Стискиваю зубы так сильно, что прям чувствую, как кожа на скулах трещит от напряжения.

Жестко заталкиваю руки в карманы брюк.

— Довольна, моя ты безгрешная умница? Ну давай, заканчивай.

— Не понимаю, о чем ты. Я домой хочу. Ты обещал привезти меня до девяти.

— О, благодаря моему исключительному мудачеству, у нас теперь много времени на поговорить! Так что вперед, считай, у тебя есть мое разрешение высказать мне в глаза все, что ты обо мне думаешь.

— Разве тебе не все равно, что я думаю? — Она делает шаг назад и это почему-то задевает больнее всех ее сказанных ранее слов. Как будто всерьез допускает мысль, что я действительно могу сделать ей больно за каждое непонравившееся мне слово. — Это твоя жизнь, Грей, вряд ли ты так живешь для того, чтобы случайная целка-невидимка вынесла мозг нравоучениями о том, что живешь ты неправильно.

— Ты меня сейчас типа пожалела?

— Я просто сказала, что не мне учить тебя жизни. Ты же просто делаешь что хочешь, говоришь, что думаешь и не сильно заморачиваешься на тему того, как людям потом с этим жить. Спасибо, что я теперь на всю жизнь возненавижу мороженое.

И снова делает шаг назад, теперь уже стоя от меня так далеко, что нужно бежать за громкоговорителем. То есть в ее этой умной голове я ничем не лучше тех мудаков, для которых в порядке вещей учить женщину правильному поведению пинками и подзатыльниками. Просто охуеть компашка у меня.

— Если бы не вот такая моя охуевая, бездуховная и глубоко аморальная жизнь, Ань, ты бы сейчас выла где-то на хате у Шубы, пытаясь соскрести с себя пот старого козла, который просто подтирал тобой свои больные нужды. — Терпение, блядь, не моя добродетель. А еще этой ванильной девочке каким-то образом удается ударить именно в больное, в мое «трепетное и нежное», которое я зацементировал, залил свинцом и похоронил под двумя метрами земли. Прожженные жизнью уроды не могли достать, а эта в один щелчок справилась.

И Аня снова меня удивляет, потому что спокойно и без намека на истерику говорит:

— Тебе не идет корчить из себя мудака, Грей. Хочешь благодарность за свои старания?

Успевает рывком оказаться рядом, обнимает меня за шею, прижимаясь всем телом так крепко, что я на секунду чувствую себя в лапах лозы-убийцы. Еще недавно мечтал о том, чтобы обняла и первой полезла целоваться, а сейчас хочется разжать ее руки и свалить подальше от этой нарочитой «благодарности».

— Хочешь, пойдем в туалет потрахаемся? Прямо сейчас, Грей. — Взгляд у нее ядовитый — пиздец просто. Даже не подозревал, что в этом ванильном создании может быть столько токсичности. Вот, блядь, лучшее доказательство того, что я очень херово влияю на людей. — Всю жизнь мечтала потерять девственность в «Маке».