А когда уже излеченные мальчики и девочки попадали в их объятья… эти слезы, что блестели в глазах даже суровых мужчин, я вряд ли забуду хоть когда-нибудь.

Слёзы искреннего счастья, того, что не имеет материальной оценки.

Слёзы, когда сердце рвётся на куски от счастья, когда надежда поёт, не жалея горла, когда всё внутри кипит и бурлит, и хочется кричать, кричать так громко, чтобы все-все услышали и разделили с тобой твоё счастье…

Убедившись, что внутри моя помощь не нужна, я пошла помогать на улицу. Отвела нескольких детей к их семьям, получила совершенно незаслуженные, как я считаю, объятья и слова благодарности, сама расплакалась, так трогательно всё это было.

А потом обернулась, собираясь идти обратно ко дворцу и помочь ещё кому-нибудь найти свою семью, и попала в чьи-то бережные объятья.

Меня осторожно сжали, положили щеку мне на голову и просто остановились без движения. Я отчётливо чувствовала, как подрагивают от напряжения мышцы Аксэля во всём теле, и позволяла ему обнимать себя, потому что чувствовала ещё и то, как медленно он расслабляется.

Вокруг нас продолжалось движение. Люди плакали от радости и тревожились от незнания, и все они с одинаковой надеждой ожидали выход очередного ребёнка в сопровождении военных, и все равно радовались, когда его находили, обнимали, целовали и говорили ему о том, как сильно его любят и как скучали…

И это было до ужаса мило, я и сама не заметила, как вдруг начала шмыгать носом и заливать рубашку Аксэля слезами. А потом он прижал меня к себе сильнее, погладил по спине своей широкой ладонью и шепнул:

— Всё хорошо, Арвэн. Уже всё хорошо. Ты моя большая умница…

И я всё же расплакалась — основательно и надолго. Позволила мужчине подхватить меня на руки и унести в какую-то комнату во дворце, уложить на мягкую кровать, укрыть тёплым пледом и обнимать в попытках успокоить.

Это просто нервы, определенно. Все слёзы из-за них.