10 глава

10 глава

Две недели. Четырнадцать дней жизни в золотой клетке, где каждый час расписан по минутам. Четырнадцать дней его взглядов, которые обжигают и замораживают одновременно, его прикосновений, которые стали привычными, но от этого не менее тревожными.

Мы возвращаемся с благотворительного вечера. Я в длинном бархатном платье цвета ночи, он — в безупречном смокинге. Мы были идеальной парой. Молчаливой, красивой, отстраненной. Я играла свою роль так хорошо, что почти начала верить в нее.

Лифт медленно поднимается на наш этаж. Воздух между нами густой, наэлектризованный. Всеволод весь вечер не спускал с меня руку, его пальцы писали тайные знаки на моей обнаженной спине. Мое тело, предательское, отзывалось мурашками.

Дверь в пентхаус бесшумно закрывается, отрезая нас от внешнего мира. Тишина. Только наше дыхание, еще не вернувшееся к привычному ритму.

Всеволод снимает смокинг, бросает его на кресло. Его глаза в полумраке горят темным огнем. Он подходит ко мне, и я отступаю, пока спиной не упираюсь в холодную стену. Отступать некуда.

— Ты сегодня была особенно прекрасна, — его голос низкий, с хрипотцой. — Все смотрели только на тебя. А ты смотрела только на меня. Как будто ждала чего-то.

Я не отвечаю. Горло пересохло. Его тело прижимается к моему, не оставляя пространства для бегства. Бархат моего платья шелестит под его ладонями.

— Я тоже ждал, — шепчет он, и его губы касаются моей шеи. Нежно, почти несмело. — Весь вечер. Ждал момента, когда останемся одни.

Его руки скользят по моим бокам, обжигая кожу даже через плотную ткань. Он ищет молнию платья, находит. Медленный, шипящий звук разрывает тишину.

Я зажмуриваюсь. Сердце колотится где-то в горле. Страх. Но не только. Что-то еще, горячее, пульсирующее, темное, поднимается из глубины, сметая разум.

— Всеволод... — мой голос — жалкий шепот, мольба или протест, я и сама не знаю.

— Тихо, — он прижимает палец к моим губам. Его глаза совсем близко. В них — буря. Желание, голод, одержимость. — Сегодня никаких правил. Только ты и я.

Его пальцы срывают бархат с моих плеч. Платье падает к ногам, оставляя меня в одном только тонком шелке нижнего белья. Воздух холодный на коже, но его взгляд — пылающий.

Он откидывает голову, вдыхая дрожащий воздух, и смотрит. Смотрит на меня так, будто видит впервые. Его руки опускаются на мои плечи, сжимают их, и он притягивает меня к себе.

И я... я не сопротивляюсь. Мое тело прогибается навстречу его порыву, предательски откликаясь на каждое прикосновение. Его губы находят мои — жестко, требовательно, без вопросов.

Это поцелуй-захват, поцелуй-завоевание. В нем нет нежности, только чистая, животная страсть. Я тону в ней, теряю опору, хватаюсь за его рубашку, чтобы не упасть.

Он отрывается от моих губ, его дыхание сбито, прерывисто. Он целует мою шею, ключицу, двигаясь ниже, и каждый его поцелуй — обжигающий уголь.

— Всеволод... — я снова шепчу его имя, уже не в силах мыслить.

Он внезапно замирает. Его тело напрягается. Он отстраняется всего на дюйм, его взгляд прикован к моему лицу. Он видит все — испуг, растерянность, неопытность, неподдельный, детский ужас сквозь просыпающуюся страсть.

Что-то в его глазах ломается. Ярость? Нет. Разочарование? Нет. Осознание.

— Твою ж… — вырывается у него хриплый, прорывающийся сквозь зубы шепот. Он отшатывается, будто обжегшись. — Ты же... девочка. Совсем девочка.

Всеволод проводит рукой по лицу, и в этом жесте — неподдельная, дикая усталость и... отвращение? К себе? Ко мне?

— Одевайся, — его голос снова глухой, плоский, отстраненный. Он поворачивается ко мне спиной, его плечи напряжены. — Иди в свою комнату.

— Я... я не понимаю... — лепечу я, дрожа, стараясь прикрыть себя руками.

— Я сказал, иди! — его крик обрушивается на меня, жесткий, полный какой-то непонятной ярости. Он не оборачивается.

Поднимаю платье дрожащими руками, натягиваю его на себя, не в силах застегнуть. Слезы, наконец, прорываются и текут по щекам беззвучно.

Я бегу по коридору, спотыкаясь о подол, и захлопываю дверь своей спальни за собой. Падаю на ковер и рыдаю, от стыда, от унижения, от непонятной, дикой пустоты внутри.

Всеволод хотел меня. Сильно. А потом... отверг. Потому что я — девочка. Не женщина. Не равная.

Он разбил меня на кусочки, даже не прикоснувшись по-настоящему. И это больнее всего.