Глава 50

Сестра. Моя сестра. Её больше нет. Я больше никогда не услышу её голос. Не обниму.

Я разрушаюсь. В прямом эфире. В тишине коридора, где запах сигарет смешивается с моим горем.

И ничто, вообще ничто, не способно сейчас склеить меня обратно.

Нет-нет-нет. Этого не может быть. Это ошибка. Это глупая, жестокая ошибка.

Голова кружится, я хватаю ртом воздух, но он будто не проникает в лёгкие. Горло сжимается. Меня начинает трясти.

Слёзы брызгают из глаз. Грудная клетка судорожно сжимается, словно кто-то снаружи наложил тяжёлую руку, придавил, не давая вздохнуть.

Я сползаю по стене. Колени подкашиваются. В голове пульсирует одно: нет, нет, нет.

Этого не может быть. Это кто-то выдумал. Это заговор. Это манипуляция. Она не могла умереть. Варя не могла просто исчезнуть вот так.

Сердце барабанит в ушах. Я пытаюсь вдохнуть — не получается. Паника накатывает цунами. Волна за волной, и я захлёбываюсь.

Горячо. Холодно. Жжёт. Ломит. Висит плёнка перед глазами. Руки трясутся. Я прижимаю их к груди, но дрожь не уходит.

Я её больше не увижу. Никогда.

И Taир знал. Знал и молчал. Решил, что скажет, когда посчитает нужным. Как будто я вещь. Как будто мои чувства — что-то, что можно вычеркнуть.

Таир что-то говорит. Его голос, вроде бы, грубый, жёсткий, как всегда. Но я не слышу. Не понимаю.

Всё вокруг гудит. Шумит, как в самолёте при резком падении. Только это падение — внутри меня.

Мне кажется, что я сейчас умру. Просто перестану дышать, перестану быть. Вместе с ней. Потому что Варя…

Она не могла. Она не могла умереть. Варя была яркой. Упрямой. Живой, невинной, забавной.

Мы были почти как сёстры-близнецы, хоть и двоюродные. Мы делились всем — книгами, обидами, мечтами. Варя знала мои мысли, а я — её.

А теперь её нет.

Нет.

Боль царапает грудную клетку, как ржавые крючья. Хочется кричать, но вместо крика — только безмолвные рыдания, судорожные вдохи.

И слёзы, слёзы, слёзы… Бесконечные слёзы.

Таир не сказал ни слова. Он сохранил это, как секрет. Как инструмент. Орудием, чтобы манипулировать мной. Использовать.

Он смотрел в глаза. Он целовал меня, трогал, был рядом — и молчал.

Мне хочется завыть. Как животному. По-настоящему, без остатка, так, чтобы стены содрогнулись, чтобы вся эта гостиница провалилась к чёртовой матери в ад.

Вместе с ним. С этим человеком, которому я верила. В которого вцепилась, как утопающая.

Как же я хотела верить, что Таир не совсем чудовище. Что в нём есть хоть что-то человеческое.

Что за всей этой угрозой, за тяжестью и мраком скрывается что-то настоящее. Что он способен на нежность

Я же чувствовала… Господи, я чувствовала. Когда он смотрел. Когда касался. Когда вёл меня через весь этот ужас.

Я искала. Я выкапывала в нём крупицы света, вытаскивала, хранила. Цеплялась за них.

А он… Он просто соврал. Всё это время знал, что Варя — мертва. Моя Варя.

Сколько? Сколько времени он носил эту новость в себе? Сколько раз смотрел мне в глаза, зная, что я даже не подозреваю?

А теперь… Теперь я знаю. Знаю, потому что он обсуждает меня по телефону, как… Функцию. Как винтик в схеме.

«Мне нужна её башка».

Ему нужна я. Моя голова. Не душа. Не чувства. Ни страх, ни боль, ни вера — всё похер. Ему нужно, чтобы я была полезной.

Таир воспользовался мной. Снова. Как вещью.

А я надеялась, чёрт возьми. Я позволила себе думать, что между нами есть что-то настоящее. Что он видит во мне человека. Что он тоже чувствует.

Я будто в замедленной съёмке смотрю, как Таир разворачивается. Пелена слёз застилает всё.

Глаза щиплет, лицо горит, а я — как в тумане. Всё мутное, размытое, глухое.

Звук его шагов по плитке отеля отдаётся как под водой.

Я вижу, как Таир идёт ко мне, как меняется в лице, как сначала прищуривается, будто не верит, а потом резко морщится, поджимает губы. Идёт быстрее.

Я знаю, что должна двинуться. Спрятаться. Закричать. Разбить вазу, запустить чем-то в него, выцарапать ему глаза. Что угодно. Но я не могу.

Моё тело будто принадлежит кому-то другому. Сердце трещит. Нет, оно не бьётся. Оно рвётся, ломается на осколки, глухо падает куда-то внутрь меня, распадается, как хрупкая фарфоровая фигурка.

Я дышу рвано. Всхлипываю. Хриплю. Таир идёт ко мне, а я не могу даже отвернуться. Просто стою и смотрю на него.

— Блядь, — рявкает он, резко ускоряя шаг. — Что произошло?

А у меня будто что-то внутри лопается. Последняя ниточка. Последняя жила, на которой держалось всё это.

Я начинаю смеяться. Хрипло. Истерично. Надсадно. Этот смех не похож на смех. Он рвётся из груди, как боль. Как крик.

— Что произошло? — хриплю я, а голос ломается, будто его рвут изнутри. — Что… Боже…

Я смеюсь — и мне больно. Каждая нотка этого смеха режет горло. Надрывает диафрагму.

Внутри будто распарывают ножом то, что ещё удерживало меня на плаву.

Истерика. Холодная, липкая истерика стучит в висках.

Таир ублюдок. Он ведь просто использовал меня. Воспользовался моей доверчивостью.

Моей глупой, нелепой влюблённостью.

Тем, что я увидела в нём человека, а не кукловода.

Но Таир не считал меня человеком. Ему не нужно было моё сердце. Мои чувства. Моя вера. Ему была нужна моя голова.

Моя полезность. Моя роль. Моё место в его схеме. Исмаилов переставлял меня, как фигуру на шахматной доске. Ставил в нужную клетку.

Толкал на нужный шаг. И при этом… При этом позволял мне думать, что он защищает. Что он рядом. Что он, чёрт возьми, может чувствовать.

Манипулятор. Холодный, расчётливый, идеально жестокий. Таир играл мной. Плёл вокруг меня паутину.

Да так аккуратно, что я сама легла в неё. Сама поверила.

— Валентина, — мужчина усаживается на корточки передо мной. — Посмотри на меня.

— Не хочу, — я мотаю головой, резко, больно, так, будто могу вытряхнуть из себя эту реальность. — Не могу. Иначе… Иначе меня стошнит прямо на твой безобразно дорогой костюм. А мы же не хотим этого, да? Нет, твои приоритеты важнее. Не дай бог, что-то пойдёт не так, как нужно тебе.

Меня трясёт. Истерика поднимается, царапает внутри рёбер, будто когтями выдирает воздух из лёгких.

Я не чувствую ног, но чувствую, как дёргается левая щека, как скулы сводит от ярости, как каждое слово внутри будто разрывает меня на части.

— Блядь, — выдыхает Таир сквозь зубы. — Нормально можешь объяснить?

Он тянет ко мне ладонь. Я вздрагиваю. Отклоняюсь. Меня выворачивает. Физически. Как будто сейчас реально вырвет.

Как он вообще может прикасаться ко мне, зная, что я сейчас хороню сестру? Как он может касаться, будто ничего не случилось?

Я резко дёргаюсь в сторону — и в следующую секунду врезаюсь затылком в стену.

Хруст не слышен, но перед глазами вспыхивают звёзды. В ушах звон. В висках — тупая, пульсирующая боль, будто в череп всадили гвозди.

И всё равно — это лучше. Лучше, чем его прикосновения. Лучше, чем чувствовать его пальцы на себе, как клеймо.

— Не трогай, — шиплю сквозь зубы. Воздуха не хватает. — Не смей.

— Кис, ты щас…

— Я что?! Я, твою мать, всё делала как надо. Как договаривались. Я! Придерживалась! Договора! А ты… Господи… Какой же ты ублюдок. Мразь просто.

— Валя.

Моё имя звучит как приказ. Грозно. Властно. Словно он к стене меня прижал не только руками, но и этим словом.

Словом, которое теперь режет. Словом, в котором нет ни сочувствия, ни вины. Только ярость и железо.

Я замираю, как зверь, прижатый к углу. Меня трясёт. Внутри всё дрожит, как натянутые струны.

Таир подаётся вперёд. Сдавливает мои скулы длинными пальцами, удерживает.

Его пылающий взгляд сталкивается с моим. И я понимаю: он даже не жалеет. Ни секунды. Ни грамма сожаления.

Только контроль. Только его вечная тяга владеть всем. Даже моим горем.

— Что не так? — цедит Таир. — Выкладывай.

— Не так? — я хриплю. — Даже не знаю… Как насчёт того, что Варя мертва? А я об этом не знала?!

Я смотрю ему в лицо. Вглядываюсь до боли в зрачках. Жду. Боже, я так жду.

Скажи, что это ошибка. Что я не так услышала. Что это была не та Варя. Что я что-то перепутала, придумала, дорисовала в голове.

Что это всё просто кошмарный, затянувшийся сон.

Что моя сестра жива.

Что ты не предавал меня.

Но Таир молчит. Молчит и смотрит.

А потом его лицо меняется. Я вижу, как гнев медленно поднимается из глубины. Как мышцы напрягаются, как ноздри раздуваются.

Челюсть мужчины сжимается. По знакомому рубцу на щеке видно, как играет под кожей сухожилие. Его глаза становятся темнее, глубже, злее.

Но это не вина. Не боль. Не сожаление.

Это — досада.

Он злится, потому что я узнала. Потому что его план пошёл не по сценарию.

И это ломает меня ещё сильнее. Грудь сдавливает, боль пульсирует во всём теле.

— Тебе было проще не знать, — бросает он глухо.

И это его «проще» вонзается в грудную клетку, как нож. Потому что проще — ему. Не мне.

— Отвали, — шиплю, задыхаясь от злости. — Отъебись от меня! Не трогай! Не смей! Не после того, как…

— Валя, — Таир сжимает мой подбородок сильнее. — Успокойся. Сейчас мы всё обсудим.

— Я не хочу обсуждать! Я тебя видеть не хочу. Меня тошнит. Насколько же ты отвратительный ублюдок…

Мужчина резко выдыхает. Черты его лица меняются. Скулы будто прорезают кожу изнутри, челюсть ходуном ходит.

— Будешь дальше эпитетами разбрасываться? Или обсудим всё нормально? — голос хриплый, но под ним тлеет злость.

Как он может быть таким? Как может стоять передо мной, держа за лицо, сжимая скулы, будто я — игрушка, которую просто нужно приструнить?

Как может говорить «обсудим», когда только что разрушил всё во мне до основания?

Я чувствую, как внутри всё ломается. Как будто кости души трещат, выгибаются. Мне больно дышать. Больно даже просто существовать рядом с ним.

Таир для меня — нож. Каждый его взгляд, каждое слово, каждое движение — режут, царапают, разрывают.

Я больше не верю. Не хочу верить. И не могу уйти.

Таир не отпустит. Я знаю это. Он смотрит так, будто даже мои слёзы ему подконтрольны.

А если даже уйду — станет хуже. Потому что кроме Таира — на меня ведут охоту и другие. И даже сейчас я не уверена, что они лучше Исмаилова.

Любой захочет уничтожить меня.

Просто Таир это сделал первым.

Я не могу уйти. Не могу остаться. И совершенно не понимаю, что делать дальше.

— Ладно, — выдавливаю с трудом. — Поговорим.

Но внутри меня уже нет. Я — обломки. Таир сделал это. Таир сломал меня, как и всех до меня. Хладнокровно.

Я доверчиво вручила ему моё сердце, а мужчина превратил его в пепел.