Глава 13

Богдан

Настроение было ни к Бездне. Обижать Алину он не планировал и уж тем более не хотел, но слова сами сорвались с губ, стоило ему услышать искреннее «Я так тебе благодарна…» – и все, у него будто завеса упала. Благодарность. Эта ее благодарность, за которой не стояло ничего, кроме. Он хорошо помнил, как она дернулась, а после замкнулась от его прикосновения на берегу. Словно боялась, что он продолжит, что снова повторит эту ласку.

Тогда с рунами пришлось начинать сначала, а еще сначала пришлось начинать с собственной выдержкой. Словно в насмешку над ним, Богдана влекло к ней с каждым днем все сильнее. Каждая встреча становилась пыткой и испытанием, из которого он раз за разом выходил победителем… и проигравшим. Потому что как победить самого себя? Как вообще можно отказаться от искушения, когда это самое искушение сидит рядом с тобой за завтраком, кусает губы в задумчивости или смотрит в окно. Забывшись, накручивает локон на палец и улыбается. Она иногда улыбалась, о чем-то или о ком-то думая, а Богдан в такие минуты просто с ума сходил от ревности.

Казалось, что готов забыть обо всем и просто разложить Алину на этом столе. Но чем бы он тогда отличался от Михаила?

Поразительно: ему никогда не составляло труда соблазнить женщину. Провести с ней одну или несколько приятных ночей, оставить щедрый подарок и забыть обо всем. Случалось и так, что женщины его соблазняли, но никогда из-за них он не терял разума. Всегда отдавал себе отчет в том, что происходит, с Алиной же… с Алиной каждое мгновение было как перед прорывом. Как на вулкане. Ощущение, что все вот-вот полетит в Бездну.

Он бы давно сделал ее своей, присвоил, если бы не Михаил. Одна только мысль о том, что он может повторить его опыт, заставляла шарахаться от нее. Их завтраки все больше напоминали светские приемы или утренние встречи в семье, где все обязаны быть. С каждым днем он все больше увязал в своем желании, в желании, от которого дурел, стоило ей оказаться рядом, и поэтому рядом Богдан оказывался крайне редко. На берегу она ясно дала понять, что не хочет его прикосновений, поэтому быть рядом с ней он не мог. Боялся сорваться, наплевать на случившееся и просто сделать ее своей.

Алина, быть может, даже согласится. Из благодарности.

Но как потом себя чувствовать после такого?

Быть рядом с ней он не мог, но и отпустить тоже. Во-первых, из-за Михаила. Судя по взглядам, которые дядя бросал на него во время коротких встреч, Верховный еще не наигрался. Он даже как-то отпустил прилюдную шуточку в компании своего сопровождения, что мол племянник настолько собственник, что не показывает свою драгоценную игрушку никому. Учитывая, что Михаилу в принципе было плевать на женщин, он их использовал и выбрасывал, как ненужные вещи, это был опасный сигнал. Очень опасный. Последний раз такое пристальное внимание было адресовано Ольге, и ничем хорошим это не кончилось. Сейчас, пока Алину защищали руны, Богдан был относительно спокоен, но расслабляться на этот счет точно не стоило.

Да, Михаил был первой причиной, по которой он не хотел ее отпускать, а второй… второй был он сам. Представлять, что Алина больше не его – пусть даже в таком странном и извращенном смысле – это и была самая настоящая пытка. Представлять, что он не сможет зайти к ней в комнату.  Просто любоваться ей спящей…

Сколько таких мгновений было – не счесть. Она ни о чем не подозревала, как не подозревала о том, что потом он уходит к себе, сжимая зубы от напряжения. От нереализованного желания, утолить которое не способна ни одна другая женщина. Да что там, он на них просто-напросто не смотрел.

Потому что те, другие, не были ей.

Вдобавок что-то странное происходило с месторождением, куда ездил погибший парень со внезапно проявившейся нулевой магией. Обычно запечатанные прорывы вели себя тихо, но здесь наблюдалось странное, едва уловимое колебание магического фона. Словно что-то с той стороны напоминало о себе, говоря: «Я все еще здесь». Сейчас лучшие специалисты Неверского изучали это место. Каждый день, по приказу Богдана, хотя казалось бы – что там изучать, выжженная Бездной пустошь, где уже ничего не родится. Тем не менее замеры фона и изучения колебаний там проводились каждый день, и странности определенно были. То есть замирать месторождение не собиралось.

Возможно, дело было в силе прорыва: самого мощного за последнюю сотню лет. Именно во время него погиб предыдущий Верховный, защитив столицу и окрестные земли ценой своей жизни. Вот только чутье подсказывало, что все не так однозначно. И вздумалось же руководству академии потащить туда студиозусов! А главное – в промежутке до вступления Михаила в должность какой-то идиот это согласовал. Якобы, это поможет проникнуться духом опасности Бездны и наглядно увидеть, с чем приходится иметь дело бестиарам.

Впрочем, Богдан и сам не считал, что запечатанное месторождение может быть опасно. До настоящего момента. То, что там происходило, было самой настоящей аномалией, которая, вполне возможно, могла спровоцировать нулевую магию Милена.

О самой нулевой магии было известно не так уж много. Общие факты, что она рождается только из минусовой, случаев становления нулевиками бестиаров никогда не было. Нулевая магия росла или скачкообразно, или линейно. Медленно, постепенно, незаметно или мгновенно, как в случае с Миленом. И ведь даже не скажешь, что опаснее, постепенное едва уловимое зарождение силы, кроящей прорыв, или мгновенная вспышка.

Иногда мысли о делах помогали отвлечься. Иногда, но не сегодня.

Поэтому спать Богдан ложился с тяжелым сердцем, чтобы ночью снова окунуться в дикую, бесконечную страсть к Алине. Эти сны, полные желания, иногда изматывали, а иногда поутру приходилось самостоятельно стягивать простыни. Потому что того, что с ним творилось сейчас, не происходило с подросткового возраста. Сегодняшний сон был из первых, из тех, что не приносили долгожданного освобождения. Он длился, длился и длился, и во сне Богдан не мог даже коснуться Алины, потому что снова и снова наталкивался на ее горящий неприятием взгляд.

Неизвестно, сколько бы еще это продолжалось, если бы кто-то не постучал в дверь. Повторившийся стук развеял дымку сна окончательно, и Богдан сел на постели. Произнес хрипло:

– Войдите.

Будить его могли, если только было что-то срочное, и сознание мгновенно выкинуло из сна в реальность и сосредоточенность. Вот только вместо Василия на пороге оказалась Алина. Полностью одетая. Причесанная. Очень серьезная.

– Я знаю, что сейчас рано, – начала она прямо с порога. Дверь за собой все-таки закрыла, прошла в комнату и в нерешительности остановилась. – Но я больше так не могу. Пожалуйста, отпустите меня. Сейчас все спят. Я уйду тихо. Никто не заметит.

Алина

Сама не знаю, как я решилась. Должно быть, сказалась бессонная ночь, во время которой я не сомкнула глаз, а может быть, папка с допуском к экзаменам, который по какой-то причине меня совершенно не радовал. Полночи я ревела, полночи ругала себя за то, что такая слабая. Естественно, ни о каком сне и речи быть не могло, зато к утру, чтобы больше не упрекать себя в слабости, я приняла решение. Между сном и явью, как бывает после таких ночей, в каком-то полубреду, было гораздо сложнее собраться, но гораздо проще постучать в дверь Богдана и войти к нему.

И вот сейчас, когда все самые опасные слова были сказаны, я стояла и смотрела, как темнеет его взгляд. Как сходятся на переносице брови. Красивые брови, между прочим. Богдан – самый красивый мужчина изо всех, кого я знаю. Самый красивый и самый… самый-самый он, вот. Я не нашла другого определения, но даже сейчас, когда он явно злился, мне не хотелось отступить. Напротив.

Я не боялась его с самого первого дня, не боялась и после того, что сделал со мной Михаил. Каким-то тайным чувством понимая, что этот мужчина никогда не причинит мне вреда. Даже если резко сдергивает простыню с постели, поднимаясь. Даже если крылья носа хищно раскрываются, когда он шагает ко мне.

– Уйти хочешь? – спросил он, вперив в меня жесткий темный взгляд. Взгляд, полный Бездны – такой притягательный.

Не хочу. Но и хочу тоже. Потому что больше нет сил выносить все это. Нет сил день за днем видеть его равнодушие.

– Да, – ответила смело.

В простыне был он, а стянуть края одежды почему-то захотелось мне. Потому что он как будто меня раздевал одним взглядом.

– Все, благодарность закончилась? – усмехнулся Богдан. – Ты получила, что хотела, Алина? Добилась возможности вернуться в свою академию?

Последнее он почти что выплюнул, а у меня к щекам прилила краска. Так вот, значит, какого он обо мне мнения! Чем я только думала, когда называла его самым…

– Можете оставить эту возможность себе, – произнесла я. – Я уйду, не взяв ничего из того, что получила здесь. Одно только платье, и то верну, когда…

Я хотела сказать «когда доберусь до дома», но не успела. Богдан с рычанием притянул меня к себе, впиваясь в губы жестким, яростным поцелуем. Ни толики нежности, скорее – грубая, присваивающая ласка, раскрывающая мои губы. Пальцы его стянули мои волосы, вторая рука легла на талию, не позволяя отстраниться. Но мне и не хотелось отстраняться, я приняла этот поцелуй в себя сначала несмело, просто позволяя ему себя целовать, а после ответила, мягко разомкнула губы. Позволяя нашим языкам коснуться друг друга, переплетаясь, и от контраста нежного прикосновения губ и такой животной бесстыдной ласки перед глазами все поплыло. Я выдохнула тихий стон прямо ему в рот.

Зрачки Богдана расширились, словно сливаясь с тьмой, заблудившейся в его глазах. Он надавил на мою голову, углубляя наш поцелуй еще сильнее, хотя казалось, куда уж сильнее. На несколько мгновений мы словно стали единым целым, вдыхая друг друга, выпивая друг друга, я чувствовала его ладони так, словно Богдан был моим продолжением, и эти прикосновения были моими тоже. Словно возможность того, что он уберет руки, была для меня страшнее самой смерти, потому что я тресну, как надколотая ваза, и разлечусь осколками.

И он не убрал. Простыня поползла вниз, Богдан же подхватил меня на руки и положил на постель. Вплетаясь пальцами в волосы, пропустил пряди сквозь них, глядя на меня совершенно диким, плывущим взглядом. Подозреваю, что у меня сейчас был такой же, потому что я снова потянулась за его поцелуем, пока он расстегивал платье, чтобы стянуть верх. Следом – нижнее, обнажая грудь. Пальцы жестко сдавили ставшие чувствительными вершинки, и я вскрикнула скорее от неожиданности. Выгнулась всем телом, а Богдан неожиданно остановился, нависая надо мной на руках. Его зрачки то расширялись, то стягивались в точки, то снова расширялись, заполняя собой и без того темную радужку.

Он облизал пересохшие губы, и мои вспыхнули, желая снова ощутить этот яростный напор.

– Прости, Алина, – хрипло произнес он. – Прости. Я буду нежен, обещаю.

Богдан потянул платье еще ниже, мягко касаясь губами моего плеча. На этот раз ладони накрыли мою грудь нежно и очень бережно, скользя по ней дразнящими легкими прикосновениями, но что-то было не так. Я поняла это в тот же момент, когда его пальцы прошлись от ключиц по груди, погладили сосок.

Он мягко избавлял меня от одежды, покрывая мое тело поцелуями, лаская бережно, как пресловутую вазу, которую все боятся разбить. Я же просто лежала, пытаясь откликнуться на его прикосновения, пытаясь почувствовать хотя бы толику того, что было совсем недавно, отыскать в себе эту искру, и не могла.

Богдан словно тоже что-то почувствовал, потому что остановился. Вгляделся в мое лицо.

– Алина, что случилось?

Я покачала головой. Мне было дико, неимоверно стыдно, что это опять происходит. Что я только что позволяла ему все, и горела, и сгорала в этом безумии, разделенном на двоих. Сейчас же…

– Давай договоримся: не врать, – строго произнес он, не сводя глаз с моего лица. – Начиная с этого момента, ты никогда больше не будешь молчать о своих чувствах. Да?

Я помедлила, но все же сжала губы и кивнула.

– Хорошо. Тогда я спрошу снова: что не так, Алина?

Я глубоко вздохнула, а потом выпалила. На одном дыхании:

– Я ничего не чувствую! – И прижала ладони к горящим щекам.