Глава 22

– Вовсе нет, – ответила я, чувствуя, что краснею. Богдана это почему-то еще больше развеселило.

– Ну разумеется, – он улыбнулся шире. – Хорошо. То есть ты совсем не расстроишься, если я приглашу Анну на танец?

Я задохнулась от возмущения.

– А ты расстроишься, если я буду весь бал спотыкаться и наступать тебе на ноги? А лучше… лучше вообще уйду, вот!

Я даже развернулась к лестнице, но он успел меня перехватить.

– Я же пошутил.

– Я тоже, – с милой улыбкой сообщила я.

Дальше мы поговорить не успели: по всей видимости, гости уже собрались, потому что церемониймейстер объявил речь Михаила. Который сейчас восседал на троне, установленном под флагом Лазовии. Слева от него изваянием застыла Катерина – несмотря на то, что она была его супругой, бестиари не полагался трон. На всех церемониях она должна была стоять рядом с мужем, таким образом выражая свое почтение тому, кто защищает и оберегает Мир и наши земли.

Как по мне, так дурацкая, совершенно жуткая традиция, не считающаяся ни с самочувствием женщины (нам, например, в принципе долго стоять не сложно, не говоря уже о том, чтобы делать это в корсетах), ни с женщинами в принципе (почему вообще она должна стоять, когда он сидит?!). Но меня и моего мнения никто не спрашивал, поэтому оставалось только наблюдать, как Михаил наслаждается прикованными к нему взглядами и собственным величием.

Девочек, их дочерей, вообще не пригласили. И дело было не в их юном возрасте, они могли бы поприсутствовать на церемонии, после чего гувернантки увели бы обеих, а именно в том, что они девочки. Будь у Михаила сыновья, рядом с его троном стояли бы еще два церемониальных кресла, поменьше, и они бы там сидели.

– Подданные Лазовии, – наконец, соизволил заговорить Верховный. – Я счастлив приветствовать всех вас здесь. К сожалению, трагический уход моего предшественника не допускал возможности отдать вам дань уважения ранее, но сегодня я благодарю вас всех.

Он говорил совершенно неискренне, но в то же время вкладывая в свои слова силу бестиара. За это время я научилась ее чувствовать, видеть, осязать и не падать в обмороки от ее воздействия. Нам никогда о таком не рассказывали, но, похоже, что близость с Богданом подарила мне удивительный, необъяснимый иммунитет. Поэтому сейчас, если другие замерли, чуть ли не раскрыв рты, подчиняясь этой пугающей давящей силе магии, Бездны, силе Верховного, то я лишь поежилась. Чувствуя ее липкое прикосновение, будто в густую паутину гигантского паука влезла.

– Благодарю за то, что вы пришли, за то, что вы отдаете дань уважения мне и всем, кто плечом к плечу со мной защищает и оберегает нашу родную землю. Нашу Лазовию.

Его сопровождение стояло не у трона, чуть поодаль, но сейчас все взоры обратились на них. Я тоже невольно посмотрела в ту сторону и наткнулась на взгляд Павла. Липкий, колючий и неприятный, он похабно прошелся по мне, и я тут же отвернулась. В зале было еще множество бестиаров, которые защищали Лазовию, и на них было куда приятнее смотреть. Не говоря уже о том, кого я держала под руку.

– Сегодня я приглашаю вас отдыхать и веселиться. В честь моего вступления в должность я объявляю этот бал открытым, и пусть каждая его минута подарит вам наслаждение и веру в то, что однажды, рано или поздно, Бездна отступит. Однажды мы будем жить без страха прорывов и мыслей о том, как окончательно залатать раны нашей земли. Слава Лазовии!

– Слава Лазовии! – пронеслось по залу.

Не отозвались, кажется, только мы с Богданом.

Когда овации и гул голосов стих, грянула музыка. Музыканты, сидевшие у окон справа, начали с традиционного вальса, и первым на танец Михаил приглашал Катерину. За ним потянулись остальные, Богдан же улыбнулся мне. Спросил совершенно не по этикету, безо всех этих «Вы окажете мне честь»:

– Ты потанцуешь со мной, Алина?

Я улыбнулась:

– Если ты не боишься, что я отдавлю тебе ноги.

– Не думал, что ты такая мстительная.

Я улыбнулась еще шире, а в следующий момент мы уже закружились в танце. Слава всем кому только можно, в академии преподавали танцы. Это был обязательный курс, и, хотя нам не светило когда-либо оказаться на таких балах, на академических мы танцевали. Поэтому сейчас мне не грозило ударить в грязь лицом, хотя… хотя с Богданом такое было в принципе невозможно. Он так уверенно вел, а еще его прикосновения – ладонь на талии, рука в руке, это все было настолько невероятно, настолько волшебно, что временами я начинала задумываться, а не во сне ли я.

Раньше мне казалось, что такое возможно только во снах, но сейчас…

Сейчас, когда он смотрел на меня так, глаза в глаза, а мы кружились под отражающуюся от стен зала, взлетающую под его своды музыку, мне казалось, что не существует вокруг никого, кроме нас. На мгновение даже подумалось, что мы и вправду остались одни в этом зале, но, стоило чуть скосить глаза, выяснилось, что нет.

Как же такое возможно? Это безумное чувство. Ощущение единства. Настолько невыносимая, пронзительная близость… Я задыхалась от нее, от охвативших меня чувств, от его жарких, многообещающих взглядов. Даже от того, как он меня касался, в этих казалось бы невинных прикосновениях было обещание продолжения – после того, как мы выйдем из этого зала, после того, как в самом деле останемся наедине. И от этого сладко, невыносимо сладко кружилась голова.

Общие танцы мы пропускали, выходили на балкон, наслаждаясь видами столицы, поскольку на нас продолжали глазеть в любую свободную минутку. Несколько раз Богдан брал для меня у снующих по залу лакеев закуски и напитки. Потом мы снова отдыхали, а после опять танцевали и смотрели уже на огни вечернего города. Несмотря на присутствие Михаила, на все его взгляды – я то и дело чувствовала их на себе: злые, яростные, прожигающие, на Анну (она, кстати, танцевала только с отцом), я не позволяла себе на них отвлекаться. Наслаждалась своим счастьем, счастьем рядом с любимым мужчиной.

И пусть я не могла ему об этом сказать, это было бы лишнее, слова так и бились у меня на губах и в сердце.

– Думаю, нам пора, – произнес Богдан после очередного танца, очевидно, почувствовав мою усталость.

Я и вправду устала, но тут уже скорее с непривычки, да и усталость эта была приятная. Еще приятнее было от того, что Богдан это заметил. Я уже собиралась ответить, когда неожиданно раздался звон. Это Павел стучал по бокалу с игристым вином, и, когда все на него обернулись, в воцарившейся между танцами паузе-тишине, бестиар громко, на весь зал произнес:

– Тост! Я хочу предложить тост… – Его взгляд остановился на мне, а после Павел продолжил: – За единственную шлюху в этом зале! Спутницу Богдана Велимирского!

В зале повисает звонкая тишина. Такая, что я слышу дыхание, и, кажется, не только свое, а потом в меня ударяет Бездной. Я это понимаю запоздало, как и запоздало понимаю, откуда, от кого она исходит, такая мощь… А говорила, иммунитет. Меня сейчас пошатывает, перед глазами темнеет, поэтому я и не сразу понимаю, что Богдан меня больше не держит, а прихожу в себя от штормящей бальной толпы. Их, кажется, тоже накрыло, и накрыло знатно, я едва успеваю опомниться, чтобы увидеть, как кулак Богдана врезается в лицо Павла. Точно в переносицу. Брызгает кровь, и бестиар начинает заваливаться, но его подхватывают подоспевшие сопровождающие. Шум на миг затихает, а после всплеском взрывается вновь. Сотнями голосов аристократической толпы.

Павел хватается за нос, еле стоит на ногах, но при этом умудряется процедить:

– Богдан Велимирский, я вызываю вас на дуэль!

У меня дергается сердце, но Богдан смотрит на него сверху вниз и отвечает:

– Я не дерусь с пьяными свиньями. Особенно с теми, кто давно растратил последние остатки самоуважения. Называя женщину такими словами, ты оскорбляешь не ее, а себя. – Он неожиданно переводит взгляд на Михаила и произносит: – Советую присмотреться к тем, кого вы держите в ближайшем окружении, дядя.

Это звучит так, словно Верховный он. Клянусь, в глазах всех собравшихся я вижу ту же самую мысль, и она настолько яркая, насколько ярким было проявление его собственной силы. Богдан же, кажется, ничего этого не замечает, он разворачивается и идет ко мне. Перед ним расступаются все, разве что не кланяются, но достаточно уже и этого живого коридора. Михаил багровеет, чуть ли не равняется лицом по цвету с кровью, которая все еще хлещет между пальцев его главного сопровождающего.

А Богдан, как ни в чем не бывало, подает мне руку:

– Пойдем, Алина.

Последнее, что я слышу и вижу, так это цедящего сквозь зубы Михаила:

– Уберите его отсюда! – это относится к Павлу, которого вытаскивают из зала через дальние двери. Голос Верховного все еще дрожит от ярости, но тем не менее он берет себя в руки. Я уже не вижу его, мы почти поднялись по лестнице, но из-за спины доносится: – Приношу свои извинения за этот прискорбный инцидент. Надеюсь, он не омрачит ваш вечер…

Остатки его речи поглощают захлопнувшиеся двери, и, только когда мы остаемся одни в почти пустынной (не считая гардианов и лакеев), я выдыхаю. Богдан все еще напряжен, но Бездна в его глазах уже гаснет, я же в этот момент понимаю, как сильно я его на самом деле люблю. Насколько сильно… Меня вдруг охватывают такая гордость и такая нежность, такие чувства, справиться с которыми очень сложно. Поэтому на глаза наворачиваются слезы, и Богдан мгновенно останавливается.

– Алина, ты плачешь? – Его взгляд снова темнеет, а голос становится резким. – Бездна, надо реально размазать его на дуэли…

Он разворачивается в сторону двери, но я успеваю его перехватить.

– Богдан, нет. Не надо! Я не поэтому…

Мы стоим в центре зала, со стен которого на нас смотрят с портретов Верховные разных эпох, а еще гардианы и слуги, но мне все равно. Я подаюсь к нему и шепчу то, что должна была сказать уже очень давно, очень-очень давно.

– Ты все сделал правильно. Драться с такими как он – значит, принять эти слова всерьез. Но их даже я не приняла, Богдан. Оскорбить можно только того, кто желает оскорбиться, а я… эти слезы, они просто от любви. Я люблю тебя.

Почему-то мне казалось, что эти слова между нами что-то нарушат. Или разрушат, но сейчас я понимаю, как я ошибалась. Любовь разрушать не может, потому что сквозь Бездну в глазах Богдана сейчас вспыхивает нечто не менее сильное. Этот свет, в котором тают темные крупицы, их остатки, на миг отражается в моем собственном сердце, а дальше, не говоря ни слова, он подхватывает меня на руки.

Богдан несет меня, как пушинку, через все эти бесчисленные переходы, анфилады, галереи, и, едва мы оказываемся совсем одни в его спальне, ставит на пол и впивается поцелуем в мои губы. Этот поцелуй жесткий и сильный, подчиняющий, и я замираю в объятиях бестиара. Едва дышу, отвечая, позволяя ему раскрывать мой рот, стягивать волосы в кулак, заставляя меня запрокинуть голову. Одновременно с этим Богдан разрывает поцелуй, и взгляд у него совершенно дикий. Не полный Бездны, полный чего-то еще, я и сама смутно понимаю, чего. Да это сейчас и не важно.

– Ты прекрасна, Алина, – хрипло произносит он. – В этом платье. Но весь вечер я мог думать только о том, насколько прекрасна ты без него.

Эти слова должны заставить покраснеть любую приличную девушку, но сейчас они проходятся по моему телу возбуждающей жаркой волной. Это чувствуется, он это точно чувствует, потому что глаза его просто вспыхивают желанием. Таким же яростным, как его неукротимая сила.

Богдан резко разворачивает меня спиной к себе и толкает к кровати. Я едва успеваю уцепиться за столбик под складками балдахина, слышу щелчки крючков и судорожно вздыхаю, когда его губы проходятся вдоль позвоночника.

– На кровать. На колени, – командует он, когда платье облаком оседает к моим ногам.

Я едва успеваю выполнить приказ, как чувствую горячие ладони на своих бедрах, и уже в следующий момент он входит в меня одним резким глубоким рывком. Наполняя собой до предела, срывая с губ протяжный стон от силы проникновения на всю длину. На миг замирает, кладет ладонь на мои руки, заставляя меня вытянуть их, нагнуться, прогнуться еще больше, еще больше раскрываясь, чтобы принять его еще глубже. А после выскальзывает почти полностью и снова в силой врывается в меня.

Снова и снова.

Снова и снова.

И еще раз. Еще. И еще.

С моих губ срываются бессвязные крики и стоны. В этот раз все так быстро, так жестко и остро, что я теряюсь в этих ощущениях, едва успевая дышать. От сильных, резких толчков внутри накатывает будоражащее, сумасшедшее наслаждение, но оно не раскрывается до тех пор, пока вторая его ладонь не касается меня между ног. Сжимая, поглаживая, теребя, и внутри меня полыхает костер, вспышка, сравнимая по своей силе разве что с магией Бездны. Я кричу так, что по телу проходит вторая волна дрожи, вслед за этим умопомрачительным, ярким, сводящим с ума пламенем, пульсирующем внизу живота, между ног, текущим, кажется, сквозь все мое существо по моим венам.

Он догоняет меня, когда я уже выгибаюсь в его руках от наполненности, растянутости, от его резкой мощи, и от сильной пульсации внутри меня накрывает снова. Я чуть ли не падаю на постель, к счастью, Богдан меня подхватывает. Прижимает к себе, и от перемены положения его разрядка отзывается в моем теле особенно остро.

Несколько минут спустя мы лежим на постели, и у меня перед глазами плавает потолок. Сияние рун, которые проявились у него на груди под рубашкой, придает этой картине еще большую нереальность.

– Иногда мне кажется, что все это сон, – тихо говорю я, поднимая голову, чтобы посмотреть на него.

– Что – это?

– Ты. Мы… – Я повторяю пальцами контур его рун прямо поверх рубашки.

– Если это сон, то я согласен спать всю оставшуюся жизнь. – От его слов я замираю, да и сам Богдан, кажется, тоже. По крайней мере, я отчетливо ощущаю, какой каменной стала его грудь. Впрочем, он тут же произносит: – Завтра мы уезжаем, Алина. Отдохнем от столицы.

Я изумленно распахиваю глаза.

– Уезжаем? Куда?

В голову приходит только летний дворец, но мне бы не хотелось туда ехать. О нем у меня не самые лучшие воспоминания, пусть все это и осталось в далеком прошлом. Но Богдан снова меня удивляет:

– На море. К моему другу. К твоим родным.

Сначала я не верю тому, что услышала. Потом понимаю, что это правда, и тихо всхлипываю. Обнимаю его еще сильнее, если сильнее возможно. Наверное, возможно, потому что эта сила идет от моих чувств, а любви во мне сейчас столько, что хватит на сотни тысяч таких объятий.

– Я люблю тебя, – повторяю тихо. Просто если не скажу, эти чувства меня заполнят до самого края. Как Бездна, только наоборот. Можно ли сойти с ума от любви? Сейчас мне кажется, что можно.

И, когда пальцы Богдана вплетаются в мои волосы, я сладко вздыхаю и закрываю глаза.