Глава 24

Я проснулась с первыми солнечными лучами. Здесь, на море, это было чуть позже, чем в Авенне, но все равно раннее утро. Богдан еще спал и я, чтобы его не будить, тихонько поднялась, накинула халат. Сбегала в туалетную комнату и вернулась, чтобы забраться на подоконник.

Нам выделили спальню на втором этаже, из огромных окон которой просматривалось море. Море! Сейчас оно было небесно-голубым, без волн. Его шелковая гладь сверкала, маня к себе, мне и правда не терпелось к нему сбегать. Вчера не получилось: сначала я общалась с родными, они забросали меня вопросами, даже отец, который последние годы пребывал в своей реальности. Мне показалось, что здесь он оживился, даже помолодел как-то. Хотя временами все равно «терялся» прямо посреди разговора, но я все равно была рада.

Ему нравилось следить за южным садом, изначально его взяли в помощники садовнику Семена, но сейчас у него уже были свои сектора, где отец делал свою работу, а у другого парня – свои, где тот делал свою.

Даша помогала на кухне, но работой ее особо не загружали.

– А еще мне платят! Представляешь, платят? – взахлеб восторгалась сестра.  – Пока, конечно, это просто записывают мне в бумаги, но вот когда я стану постарше…

Даша у нас была самая младшенькая, Тим же уже получал свои деньги за работу на конюшне и псарне и откладывал их. Потому что все, кто жил и работал при доме, питались за счет Семена.

– Может, дом потом здесь построю, – серьезно говорил он. – Ремеслом каким-нибудь займусь.

Раньше бы я не поверила, что такое возможно, сейчас же увидела это своими глазами.

Разумеется, эмоций у меня было через край, плюс дорога, поэтому после ужина, во время которого я познакомилась с Марией, женой Семена, я просто едва дошла до спальни, искупалась, заплела косу и рухнула на кровать. Даже Богдана не дождалась – он остался поговорить с другом.

Сейчас же, сидя на широком подоконнике в этом чудесном доме, глядя на море, с которым мне еще только предстояло познакомиться, я понемногу погружалась в осознание того, что все это – не сон. Не выдумка. Это – реальность. Моя реальность. Моя новая реальность.

– Давно проснулась? – поинтересовался Богдан, и я подскочила.

– Ой…

– Напугал тебя? Ну прости? – Он подошел, нисколечко не стесняясь своей наготы, обнял меня. – Любуешься морем?

– Да, очень хочу на него посмотреть. Но до завтрака, наверное, не получится…

– Ну почему же? Еще пару часов тут точно все будут спать. Не считая слуг, но слугам до нас нет никакого дела. Поэтому одевайся.

– Одеваться?

– Ты, конечно, можешь пойти прямо так…

Я легонько стукнула Богдана по руке, а он рассмеялся.

– Тогда одевайся. А я сейчас вернусь.

Богдан скрылся в ванной комнате, а я спрыгнула с подоконника и бросилась к шкафу. Вчера слуги разобрали наш багаж, поэтому сейчас я судорожно выбирала платье полегче. В Авенне даже самое жаркое лето не предполагает совсем легких нарядов, обнажать руки, например, считается у аристократии моветоном. Поэтому и шили на меня все соответствующее,  пусть даже из более тонких тканей, чем берутся на осень, весну и зиму. Сейчас я остановила свой выбор на легком розовом платье с вплетением золотых нитей. У него были достаточно свободные рукава, а еще довольно легкий крой. Я едва успела в него влезть (разумеется, без корсета), когда из ванной вышел Богдан. Единственной его одеждой было обернутое вокруг бедер полотенце, на смуглой груди и на волосах сверкали капельки воды.

Мой взгляд скользнул по плоскому рельефному животу, и я почему-то зажмурилась. Возможно, потому что поняла, что им могу любоваться вечно. А еще – что если я продолжу так смотреть, то на море до завтрака мы точно не попадем.

– Помочь с платьем? – внезапно очень низким, хриплым голосом спросил он.

– Н-нет, не надо, – отозвалась я. И быстренько, рискуя перепутать расположение петель и пуговиц, принялась застегивать платье сзади. – Ты лучше сам одевайся.

Богдан, разумеется, оделся быстрее меня и все-таки помог справиться с пуговицами. После чего развернул лицом к себе и заговорщицки кивнул на дверь. В черной форменной рубашке и брюках ему, наверняка, будет очень жарко, но бестиар его уровня не мог появляться на людях ни в чем ином. Хотя мундир с собой он сегодня решил не брать, и, едва мы, тихо-тихо прокравшись по коридорам, спустились по лестнице и вышли на крыльцо, он тут же расстегнул две верхние пуговицы на рубашке.

– Я здесь сварюсь, – сообщил он.

Я не удержалась и хихикнула. А Богдан совершенно по-мальчишески схватил меня за руку и бегом увлек за собой. Дорожка от главного входа вела между пальм и цветущих кустарников сразу на море. Мы вылетели на широкую песчаную полосу, и я, глубоко вдохнув пахнущий свежестью и солью воздух, замерла от раскинувшейся передо мной красоты.

– Какое оно! – вырвалось у меня совершенно непроизвольно.

Бесконечная, словно сошедшая с картин великих художников морская гладь простиралась, кажется, из бесконечности в бесконечность. Изгиб береговой линии уводил в сторону Веаза, прикрытого горами от наших взглядов. Вдалеке еще виднелась какая-то рыбацкая деревушка, а сам берег, покрытый ковром песка, так и манил скинуть туфли. Побежать к воде, раскинув руки, забыв обо всем, в том числе и о том, что я уже взрослая, и это несколько неприлично. Хотя… мне ли говорить о приличиях.

Я все-таки стянула туфли, а с ними и чулки, и, прежде чем Богдан успел поинтересоваться, что я делаю, бросилась к морю. Что я там говорила о свободе? Наверное, все случившееся ранее было ее предвестниками, потому что сейчас, когда я летела навстречу легким утренним волнам, когда в лицо мне дул ветер – ласкающий, теплый, а за спиной остался любимый мужчина и дом, хозяева которого встретили меня как самую дорогую гостью, и где-то там спали мои родные, у меня не осталось ни единой причины чувствовать себя несвободной.

Я была свободна в своей любви.

В своем выборе.

В своем бесконечном счастье.

Только врезавшись в воду, я остановилась и замерла. Раскинув руки, запрокинув голову, впитывая каждую секунду контраста: легкую прохладу воды, совсем не такую, как бодрящая речная, и жар солнца, согревающего лицо. По моим щекам снова текли слезы, но это были слезы счастья, и я им дышала. Глубоко. Ярко. Так, что каждое из этих ощущений становилось моей сутью, а я становилась ими.

Морем, воздухом, ветром.

Солнцем.

– Алина, – Богдан обхватил меня за талию так резко, что я почувствовала себя подхваченной ветром.

Я посмотрела на него, а потом заключила его лицо в ладони и поцеловала в губы. Так, как наверное, никогда не целовала. Потому что раньше я была просто Алина, а сейчас во мне словно заключался весь мир, и весь этот мир я хотела показать и подарить ему. Через этот простой, казалось бы, поцелуй.

Он на мгновение замер, явно такого не ожидая, а после крепче прижал к себе, раскрывая мой рот так яростно, словно не мог мной надышаться. Мы целовались, стоя по щиколотку в воде, платье намокло и облепило мои ноги, и вдруг его руны полыхнули так, что на мгновение затмили яркий солнечный свет. Сквозь плотную ткань рубашки они вспыхнули магией, и эта сила словно прорвалась через ткань, втекая в меня. Словно хотела оставить на мне свое клеймо, свой отпечаток, или… он этого хотел?

Это не было больно, это было незабываемо, когда потоки магии скользили по мне, складываясь на моей коже в невидимые узоры. Или мне так казалось? Я не успела понять. Богдан внезапно очень резко отстранился, взглянул, будто не узнавал. Он то ли смотрел сквозь меня, то ли вглубь, брови его сошлись на переносице.

Мгновение – и сосредоточенное, мрачное выражение уступило место привычному. Богдан как-то облегченно улыбнулся:

– Хочешь искупаться?

Искупаться? Да, я бы хотела. Очень, но…

– У меня нет купального костюма, – ответила я. – Ты же знаешь.

В Авенне такое было ни к чему. Точнее, как, мы, деревенские девчонки, купались в рубашках до пят, либо голышом. Аристократки берегли свою кожу от солнца, как от огня: смуглая кожа, не от природы, а от загара, считалась моветоном и признаком простолюдинки. Не говоря уже о том, что купаться в реке считалось неприличным. Вот в купальнях – да, но туда бестиари ходили только со служанками, либо с фрейлинами. Там можно было и обнажиться полностью.

Под летние наряды нижних платьев не носили, поэтому искупаться я могла только в чем мать родила. Наверное, рискнула бы, будь мы здесь с Богданом одни. Но мы были не одни, что, если кто-то из слуг нас увидит? А если мои родные или Семен с Марией? Да я же умру со стыда!

– Приехать на море – и не купаться, это преступление, – сообщил Богдан. – Ты можешь попросить что-нибудь у Марии.

– Попросить? – я покраснела.

– Ну да. Не думаю, что она откажет. Я вчера заметил, что вы нашли общий язык.

С Марией невозможно было его не найти. Они с Семеном ждали малыша, который через месяц должен был появиться на свет, и она просто светилась счастьем. Если кто и был здесь солнцем, так это она. Удивительная молодая женщина с медового цвета волосами и глазами как ночное небо. Невероятная. Она встретила меня в точности так же, как ее муж, будто я была им ровней.

– Я в жизни не встречала такую бестиари, – призналась Богдану. – Но попросить у нее что-то из вещей…

– Во-первых, Мария не бестиари, – ответил он, – а во-вторых, здесь, я имею в виду в их семье, к такому относятся значительно проще. Если у нее ничего не найдется, я думаю, она посоветует лавки, где такое можно взять. Возможно, вы вместе съездите в город и купите все, что необходимо. Прости, Алина, я как-то не задумался о том, что надо обеспечить тебя тем, в чем ты будешь купаться. У нас, у мужчин, все проще.

– Подожди, подожди, – остановила я его. – Ты сказал, Мария не бестиари? А кто тогда?

– Она горожанка, дочь купца. – Богдан пожал плечами. – С Семеном познакомились, когда он зашел к ним в лавку – там она помогала матери с тканями. Вот так все и получилось.

Невероятно!

– И…

– И общество не приняло их брак. Родители Семена от него отреклись, назвали своим наследником его младшего брата, но его это не остановило. Эти земли ему полагались за службу в рядах бестиаров, на тот момент он уже служил десять лет и участвовал в запечатывании трех разрывов. Бывший Верховный оценил его заслуги по достоинству, но сказал, что дальше он сам по себе. Поэтому Семен больше не служит, у него нет сопровождающих. Его нигде не принимают, но зато у него есть Мария и процветающий городок, в котором живут счастливые люди. Я им восхищаюсь в какой-то степени.

– В какой-то?

– Да, потому что Семен разрушил свою карьеру. Такие, как он, нужны Лазовии гораздо больше, чем такие, как Павел, – это имя Богдан выплюнул. – Но это его выбор, я его принимаю и уважаю. Пойдем?

Он подал мне руку, и мы вышли из моря. Сразу стало жарко, нестерпимо, даже несмотря на мокрую юбку и ветерок.

– Еще надо будет купить тебе зонтик, – заметил Богдан. – Здесь сама не заметишь, как сгоришь на солнце.

В Авенне мы выходили преимущественно вечерами (днем Богдан был занят), поэтому зонтика у меня не было. Честно говоря, раньше я вообще как-то не задумывалась о том, что он мне нужен, хотя видела аристократок и зажиточных горожанок с белыми кружевными зонтами. Женщины прогуливались с ними в парках или по улицам, хотя чаще всего они уже закрывали их, когда мы выходили.

На мокрые ноги тут же налип песок, поэтому речи о том, чтобы залезть в чулки и тем более в туфли не было. Я уже собиралась было их поднять, когда Богдан снова притянул меня к себе.

– Ты сама как море, Алина, – хрипло произнес он. – У тебя сейчас такие глаза…

– Какие? – тихо спросила я.

– Бирюзовые. Невероятно красивые. Ты сегодня какая-то другая. Особенная.

Он сказал в точности то, что я чувствовала, когда влетела в море, но сейчас я только загадочно улыбнулась. Ответила:

– Я особенная всегда. – И, подхватив туфли с чулками, бросилась по дорожке к дому, бросив на бегу: – Догоняй!