Глава 7

В саду у Айсберга росли розы. Самые разные белые, красные, желтые и даже черные. У отчима был сад, я пыталась за ним ухаживать, но когда их дочь увидела, как я приношу в дом срезанные цветы, устроила истерику, что у нее аллергия и астма, и мне запретили, а потом и вовсе вырезали весь сад, заложили все плиткой и насажали каких-то вечнозеленых кустов. Они любили искоренять все, что могло принести мне радость.

А я любила цветы. Самые разные. И розы, и астры, и пионы, и даже самые простые ромашки с васильками. В моей комнате они все равно стояли в простых стеклянных банках. В детстве мама плела мне венки и всегда рассказывала какую-то интересную историю. Ножницы я нашла на кухне и аккуратно срезала розы, составляя букеты и композиции из разных оттенков, и украсила ими весь дом. Теперь он не выглядел так мрачно и гротескно. По крайней мере мне так казалось.

Очередной букет я принесла в кабинет Айсберга и воткнула его в трёхлитровую банку (их я тоже нашла на кухне, когда вазы закончились), поставив ее посреди стола. Следом за мной в комнату вбежала Виолетта. Ее глаза сделались размером с блюдца, и она не переставала махать руками, как курица.

— Что за безвкусица! Ты что здесь устроила? Это тебе что — деревня? Что за…цирк? Что за плебейство? Цветы в банках?

— Я…я хотела украсить дом! — схватила букет и прижала к себе, видя, как та решительно направилась к банке.

— Ты его обезобразила! Где это видано! Что за деревенские замашки!

— У вас недостаточно ваз!

— Они и не нужны! Хозяин никогда не ставил здесь цветы! Им самое место в саду! Немедленно выбрось все букеты!

— НЕТ! Мне нравятся цветы!

Она сделала несколько шагов ко мне и прошипела мне в лицо:

— Послушай, девочка, ты здесь временно. Настолько временно, что даже эти цветы простоят дольше, чем ты задержишься в этом доме. И если ты думаешь, что ухватила черта за бороду, то тебе кажется! Немедленно выбрось все это безобразие!

— Не выброшу! Я здесь живу. И хочу, чтобы в доме были цветы! Пусть ваш хозяин запретит мне!

— Моего слова достаточно!

— А мне недостаточно!

Нагло посмотрела ей в глаза, и та остановилась, не решаясь наступать на меня дальше.

— Для меня важно слово только одного человека, а не ваше. Прислуга тоже обычно ненадолго.

ЕЕ не просто задели мои слова, она так тряхнула головой, что очки свалились с одного уха, и ей пришлось нервно поправить их обратно.

— Я не прислуга!

— А кто?

Эти судорожные потуги найти ответ отразились на ее лице.

— Я…я более тридцати лет в этом доме! Я сейчас заставлю тебя убрать эти цветы и эту безвкусицу.

— Я поставлю снова!

Ответила тихо, но отчетливо.

— Это мы посмотрим! Уверена, что уже сегодня вечером вылетишь отсюда, как пробка. Маленькая…потаскушка!

Она извлекла из кармана кнопочный сотовый и принялась лихорадочно тыкать в него пальцами. Тяжело дыша, я держала банку прижатой к своему телу, и аромат роз забивался мне в ноздри. Они пахли, как и Айсберг, другой жизнью, роскошью и благополучием. А от слова «потаскушка» пылали щеки и саднило в груди. Как будто там только что разодрали ногтями. Почему-то от этой холенной женщины слышать такое слово было обидно. Оно резануло и заставило проглотить слезы.

— Ожидайте, вас соединят.

Монотонный голос то ли коммутатора, то ли секретаря. Обе слушаем музыку. Классическую. Венский вальс. После отъезда Айсберга прошли сутки. Я не знаю, куда она звонила…но почему-то была уверена, что ему.

— Да! Что случилось?

От звука властного низкого голоса у меня вдоль позвоночника пробежали мурашки и нежно защекотало внизу живота. По всему телу разлилась истома. Вдруг очень сильно захотелось его увидеть. Как говорит это властное «Да! Что случилось?», как шевелятся в этот момент его губы.

— Она…эта…эта девчонка по всему дому расставила банки с цветами! Трёхлитровые банки, представляете?! И не дает их убрать!

— Это экстренный номер, Виолетта Марковна!

В голосе металлические нотки сильного раздражения.

— Я понимаю и прошу прощения за то, что беспокою…но я в течение многих лет не пользовалась им…но это превосходит все мои. все границы! Это вопиюще! Людмила Антоновна бы….

— Что? Банки? Пусть Вадим съездит в город и привезет вазы. Это все?

— Нет…эта…эта девушка, она называла меня прислугой, она наглая, и я требую, чтобы вы с этим разобрались…

— Я так понимаю, вы хотите уволиться с этой должности, Виолетта Марковна? Я верно вас понял?

Она замолчала и судорожно сглотнула. А мне захотелось рассмеяться и одновременно с этим вдруг стало ее жалко. Я видела, как поникли ее худые плечи, и даже высоко взбитая прическа обмякла. Это был жестокий ответ. От неожиданности даже я обомлела.

— Нет… я…

— Я ценю ваш вклад в благосостояние этого дома и готов оплатить вам высокие отступные.

— Я не хочу увольняться.

Прозвучало тихо и очень жалко. Вся спесь Евы Браун растворилась в ледяном голосе ее хозяина. И сейчас она напоминала поджавшую хвост собачонку.

— Вот и славно. Купите вазы. И больше не звоните по этому номеру по таким пустякам, или мне самому придется попросить вас уйти на пенсию. И…пусть Марина делает все, что захочет, в рамках разумного.

Развернувшись на каблуках, она выскочила из кабинета, а я водрузила трехлитровую банку обратно на стол и открыла форточку, впуская теплый октябрьский воздух. Внутри меня бушевал адреналин, взорвалось какое-то безумие. Просто от того, что ОН назвал меня Мариной… Знал мое имя. И оно прозвучало его голосом как-то невероятно необычно, как-то невероятно прекрасно. Меня ведь никто не называл Марина. Маруська, Мэри, Марьяшка. Да как угодно, только не Марина. И…он за меня заступился. Впервые за меня заступились.

Вазы привезли примерно через час. Все одинаковые — белого цвета. Я бы выбрала совсем другие, но…лучше так, чем банки. Виолетта совершенно исчезла с горизонта. Теперь меня не гнали на обед по строго определенному времени, и я сама пришла на кухню и пообедала тем, чем мне захотелось.

Не знаю почему, но меня снова и снова влекло к кабинету Айсберга. Точнее, я знала почему. Мне хотелось узнать о нем хотя бы что-то. Даже они не называли его по имени. А я хотела знать, как его зовут.

К вечеру я вернулась туда снова. На улице разбушевался ливень. Монотонный, осенний с одинаковым шумом стекающей воды с пожелтевшей листвы, ударами по крыше и ровными потеками на стеклах. Когда-то мама говорила, что если дождь косой, то он ненадолго, а если прямой, то будет лить сутками, особенно если на лужах есть пузыри.

Во дворе зажглись фонари, охрана протащилась под окнами в своем очередном рейде вокруг дома. В плащах с фонариками и рациями они прошлись черной стайкой, как Ночной дозор, и исчезли в мокром тумане. Кого и от кого охраняют — загадка. Потом я польстила себе, что они охраняют меня, и стало приятно.

Я залезла на большое кожаное кресло и покрутилась в нем несколько раз вокруг своей оси, пока не затошнило, как на карусели, тогда я начала крутиться в обратную сторону. Потом не смогла преодолеть любопытство и отодвинула первый ящик стола. Нашла там конверты, шариковые ручки, какие-то бумажки. Во втором — несколько толстых папок, а самый нижний оказался заперт на ключ. Вспомнила, что отчим хранил ключи от ящиков на полке с книгами. До полки я не доставала, подтащила к ней стул, влезла на него и покопалась в книгах, за ними, но ничего не нашла. Но сами книги привлекли внимание. Старые переплеты многотомников классики. Одинаковые с серебристым и золотистым теснением, завитушками на выбитых буквах. Одна из книг чуть выдавалась вперед, как будто ее недавно второпях поставили. Я вытащила ее и посмотрела на обложку «Теодор Драйзер. Финансист». Книга старая, пахнет временем, пахнет застоявшейся бумагой. Мне нравился запах книг. Они словно хранили в себе аромат времени. Как будто впитали его в себя с каждым днем, годом и десятилетием.

Я открыла ее, пролистала и…с удивлением обнаружила маленький ключик. Скорее всего, от того самого последнего ящика.

Спрыгнула со стула, подбежала к столу и с детским восторгом открыла замок. Там лежал фотоальбом в темно-бордовой бархатной обложке. Я достала его, водрузила на стол и с трепетом открыла первую страницу.

На ней маленький ребенок сидит верхом на лошадке, и внизу подписано «Пете три года». Что-то неприятно кольнуло внутри… Вначале подумала, что это сын Айсберга. Похож немного, но смутило, что фото черно-белое и совсем не новое. Потом мальчик с глобусом «Петру семь лет», волосы совсем светлые, улыбка такая лучезарная, на щеке ямочка, затем парень с велосипедом, накачанным телом, сильными руками и длинноватыми русыми волосами «Петру тринадцать лет», фото уже цветное, и видно ярко-синие глаза мальчика, и черты лица заставляют сердце биться быстрее. Перевернула еще страницу и вздрогнула, увидев Айсберга в военной форме, без бороды с такими же синими глазами, светлыми волосами, свисающими челкой на лоб, уже знакомой ухмылкой, и подпись красивым каллиграфическим почерком явно женской рукой: «Пётр. Двадцать два года. Скоро дембель». На следующей фотографии он с девушкой, но я не успела рассмотреть.

Кресло было развернуто молниеносно. Так, что я от ужаса вскрикнула. Альбом вылетел у меня из рук, и я увидела искаженное яростью лицо Айсберга. Пощечина была настолько сильной, что меня снесло с кресла на пол, и во рту появился солоноватый привкус, он поднял меня рывком с пола и за шею вдавил в стену. Его руки оказались ледяными и влажными после дождя, а глаза так близко возле моих глаз, и они почти черные от ярости. Мне показалось, что этот человек может меня удушить одной рукой, сдавить посильнее и сломать меня, как куклу. Я ведь совершенно его не знаю…может быть, он сумасшедший.

— Никогда! Не смей! Трогать! Мои вещи! Еще раз увижу и оторву тебе голову!

Схватил меня за шкирку и вышвырнул из кабинета. Я проехалась животом по полу, вскочила на ноги и бросилась к себе в комнату, закрылась в ней на ключ, сползла по стене, прижимая одну руку к шее, а другую к щеке, и глядя застывшим взглядом в темноту комнаты.

Послышались шаги по коридору, и я вжала голову в плечи, но он прошел мимо, сбежал по лестнице, затем от дома отъехала машина, и я с облегчением выдохнула, всхлипнула и по щекам покатились слезы.

Уснула, свернувшись калачиком в кресле, после того, как долго прислушивалась к звукам за окном…чтобы не пропустить, если он вернется. Но он не вернулся. Я так и не узнала, зачем он приезжал. А утром Гитлер принес мне на подносе серебристую банковскую карту, демонстративно поставил поднос на стол и сказал:

— Хозяин передал и сказал, можете использовать без ограничений. Глеб готов отвезти вас в любой магазин, какой пожелаете. После завтрака, разумеется.

Первой мыслью было послать их всех к чертям, а эту карточку разломать на мелкие кусочки и швырнуть в невозмутимую рожу Гитлеру.

Потому что я всю ночь лежала и смотрела в темноту, глотая слезы. Мне больше не хотелось здесь оставаться, не хотелось, чтоб меня унижали, заставляли раздеваться, трахали и…били. Я ведь могу уйти, могу устроиться на работу, могу…могу пока переночевать на пресловутом вокзале, как мне пророчила мачеха. Наверное, так было бы правильно.

Мне стало себя ужасно жаль. Мне захотелось стать маленькой, залезть на колени к маме и жаловаться ей на все, а она чтоб гладила меня по голове, целовала и говорила «моя маленькая Мэри, когда ты вырастешь, ты обязательно станешь принцессой, ты будешь счастливой…ты будешь любимой. Ты даже не представляешь, сколько всего тебя ждет впереди».

Принцессой? Мамочка, какая из меня принцесса? Подстилка — да, проститутка, содержанка… а принцесса…принцесса умерла вместе с тобой и похоронена на старом кладбище в том проклятом городе. Нет у меня шансов стать принцессой. Мне бы человеком хотя бы стать, выучиться…

Я смотрела на карточку, и внутри меня поднималась волна злости. А какого черта я не возьму ее и не порву его лимиты, или как они там называются? Какого черта я не воспользуюсь тем, что мне дают? Он же пользуется мной! И эта пощечина будет ему дорого стоить. Не дождется, чтоб я ушла босиком и спала на вокзале, а он так дешево от меня отделался, после того как брал меня, как оставлял на мне следы своей спермы.

Я выхватила карточку и, сверкнув глазами, прошла в ванную, прихватив за собой огромное покрывало.

— Змея зеленоглазая. Ведьма… — услышала себе вслед шёпот Гитлера. — Давно ее надо в шею…а он ей карточки.

Наверняка ему нажаловалась его Виолетточка, и вместе они мне перемывали кости. Гитлер!

Я долго и яростно чистила зубы, язык, щеки. Потом полоскала рот каким-то чудесным бальзамом, потом умывалась принесенными косметологом водичками с разными названиями, подписанные для меня от руки. На скуле остался след от пощечины, от пальца. Я замазала его тональным кремом и еще раз подумала о том, что он пожалеет об этом и о том, что дал мне карту, тоже пожалеет.

Хотя…размечталась. Там, наверное, установлены лимиты. Он же не дурак, давать какой-то девке много денег. От этой мысли настроение ухудшилось, но я собиралась потратить то, что там есть. Вот прям решительно настроилась от всей души.

А еще… я хотела получить свои документы и открыть счет в банке. И то, что будет давать мне Айсберг, буду класть туда. В голове щелчком всплыло его имя. Петр. Ни разу не встречала мужчин с таким именем вживую. Хотя в гостинице бывало много постояльцев, и я бегала с записной книжкой и пофамильно разносила по номерам то заказы, то покупки. Я помнила только одного человека с таким именем — царя. Петра Великого. Как любитель истории, я в свое время много прочла и художественных, и книг-биографий. Особенно про времена правления этого государя, и мне показалось, что имя Петр подходит Айсбергу. Оно такое же каменное, стойкое, жесткое и беспощадное, как и он сам.

Так как я не знала ни одного названия магазинов, я попросила Глеба отвезти меня туда, где эти магазины имеются, и волочиться за мной, пока я выбираю себе вещи. В отличие от многих других, Глеб был моложе и разговорчивее. Он охотно рассказывал мне об улицах столицы, отвечал на вопросы, когда я что-то спрашивала, и терпеливо ждал меня в магазинах, и даже оценивал то, что я выбрала. Ему, кажется, нравилось, а мне и подавно.

В первом магазине я набрала себе коротеньких платьев, разноцветных и блестящих кофточек, юбочек, мне казалось, что я трачу немереное количество денег, и у меня от этой вседозволенности кружилась голова. Я отволокла весь ворох вещей на кассу и с трепетом расплатилась карточкой, ожидая, когда та окажется пустой в конце то концов, но вся сумма прошла, и я направилась в обувной, там прикупила ко всем ярким шмоткам яркие туфли и кеды. Я вообще любила спортивную обувь. Потом я окончательно разошлась и приобрела себе курку косуху, пальтишко и жилет, шапку с шарфиком, несколько сумочек. Кучу разной бижутерии с цыганскими браслетами и серьгами, ворох трусов и лифчиков, колготки (к чулкам я так и не привыкла, и с ними попа мерзнет). Со всеми этими пакетами я прошла мимо магазина с игрушками, вернулась к витрине с огромным медведем. Сердце болезненно заныло. Я дернула дверь магазина, но он оказался закрытым. Я ужасно расстроилась.

— Что вы там увидели? Я могу привезти вас сюда завтра. — Глеб сделал музыку тише и посмотрел на меня, сидящую на заднем сиденье с ворохом пакетов.

— Точно такого же медведя мне подарила когда-то мама. Потом его выкинули. Помню ту страшную трагедию. Я плакала, у меня случилась истерика, и я бегала по помойке и искала его в мешках с мусором. Так и не нашла. Домой вернулась грязная, вонючая. Меня за это побили половой тряпкой и отправили мыться. Медведя назвали ненужным хламом и сказали, чтоб я о нем забыла.

— Сочувствую…А где сейчас ваша мама?

— Мама умерла, когда я была маленькой…А отчим выкинул все, что ей принадлежало, кроме украшений…Их он заложил в ломбард и так и не выкупил. Там было мамино колечко и браслет. Больше у меня не было ни игрушек…ни украшений.

Больше он ничего не спрашивал, а я молча смотрела в окно. Иногда чувствовала, как Глеб поглядывает на меня, потом он включил музыку и приоткрыл окно, впуская свежий воздух, и, тряхнув головой, попыталась избавиться от воспоминаний. В конце концов я куплю себе этого медведя завтра и, вообще, еще много всего себе куплю. Пусть я никогда не стану принцессой, но я хотя бы ненадолго себя ею почувствую.

Под ошарашенные взгляды Виолетты и Гройсмана Глеб заносил пакеты с вещами наверх. Я ликовала и с трудом сдерживалась, чтобы не показать этим снобам язык.

Оказавшись в своей комнате, я врубила музыку и все перемеряла снова. Я скакала по кровати в разных платьях, вертелась перед зеркалом, надувала губы и строила себе глазки. Я даже представляла, как Айсберг увидит меня в этих платьях, как будет снимать их с меня своими большими руками…и смотреть. Так смотреть, как никогда не смотрел, а потом он войдет в меня, и я забуду обо всем на свете. От мысли об этом вспыхнули щеки и заныло внизу живота. Одновременно понравилось думать о нем и нет… Я не понимала, что именно чувствую, не понимала своего влечения к этому человеку. И не могла пока в этом разобраться. Он ударил меня, и я должна его ненавидеть…Но я знала, что рылась в его вещах, и это было ужасно некрасиво. Мне хотелось представить себе, как он приедет, как обхватит мое лицо ладонями и извинится за пощечину. Я даже слышала его голос у себя в голове «Марина, прости меня». Он будет ласкать меня, трогать между ног…рука скользнула вниз под трусики. Растирать меня там вот так. Глядя себе в глаза в зеркало, я терла свой клитор, покрываясь мелким бусинками пота, представляя, что это его руки…было приятно, горячо, даже что-то поднималось внутри, но оргазма не случилось.

Позже я с любовью развешивала все купленное в шкафы, раскладывала по ящичкам. Когда в доме стихли все звуки, я забралась на постель, достала купленный шоколад и наелась им до отвала. Так и уснула на в куче развернутых фантиков.

Утро началось для меня с того, что все купленное мной выносили из комнаты. Я вскочила с постели и прямо в ночнушке побежала за слугами.

— Куда? Зачем? Я все это только купила. Вчера! Куда вы это несете?

Меня трясло от непонимания, от ощущения отчаяния и разочарования. Они уносили все, что я купила, паковали в мусорные мешки и вышвыривали на улицу в контейнер.

— Отдайте! — орала я и бежала следом, хваталась за пакеты, колотила по их спинам. — Кто вам позволил все это выбрасывать? Вы ненормальные! Это же стоит денег! Больших денег! Я все это купила! Кто вам позволил?

— Я!

От звука голоса подпрыгнула и резко обернулась. Айсберг стоял внизу, разодетый, как для журнала, в светло-голубую рубашку, темные штаны, которые прекрасно подчеркивали его рост и длинные ноги.

— Почему? Это же вещи…дорогие! Я только вчера их купила!

— Это не вещи. Это тряпки. Не дорогие, а дешевые, безвкусные, смешные тряпки. Я приказал их вышвырнуть.

Тяжело дыша, смотрела на него, сжимая руки в кулаки и разжимая.

— Вы…вы мерзкий. Вы знаете об этом? Вы просто отвратительный, бесчувственный самодур, который возомнил себя богом!

Я говорила и понимала, что должна именно сейчас заткнуться, прикусить язык, но не могла. Меня просто несло по течению реки под названием ярость. Меня колотило от злости до слез.

— Вам несвойственна боль, вы не умеете сочувствовать…

По мере того, как я говорила, его глаза сужались, а губы поджались.

— Истерику прекратила и пошла к себе! — скомандовал он и бросил быстрый взгляд на поглядывающих на нас охранников.

— Не прекращу! Верни…те мои вещи! Они мои! Я их купила для себя!

— На мои деньги.

— На мои! Я их заработала! — нагло заявила и сжала руки в кулаки. — У вас ведь нет кого-то, кто бы жил с вами не за деньги, да? Вы всех покупаете? Вот их вы ведь тоже купили? — кивнула в сторону слуг.

— Закрой рот! — прошипел и сделал шаг ко мне.

— Всех здесь купили. Все здесь ваше. Дом, люди…а вы сами не человек! Никакой вы не Петр. Вы Айсберг. Холодный кусок льда, бесчувственный, бесчеловечный чурбан! И никому по-настоящему не нужны! Даже той…той женщине, которая писала в вашем альбоме…

На этих словах он кинулся на меня, схватил за талию и, перекинув через плечо, понес наверх по лестнице.

— Отпустите меня! Хватит! Вы можете меня выкинуть на улицу! Я больше не хочу ваших денег! Слышите?

Колотила по его спине кулаками, но это все равно, что бить по каменной стене. Он нес меня словно пушинку, взбегая по ступенькам. Распахнул ногой дверь в спальню и впечатал меня в стену, раздирая на мне ночнушку дрожащими руками.

— Нееет! — я цеплялась за его волосы, пытаясь оттолкнуть, но он меня не слышал, подхватил под бедра и в два шага отнес к постели, и швырнул на нее лицом.