Глава 8

— Нет? Уверена, что нет? — злобное рычание над ухом. — Может быть, вышвырнуть тебя на улицу? Или отвезти к твоей семейке, чтобы продали еще кому-то? Или у тебя есть еще какие-то планы?

От обиды на глаза навернулись слезы, и я сдавила руками покрывало на постели. Не ответила ему, но сопротивляться перестала, ощутила, как мужские руки задирают платье на поясницу, как сдергивают вниз трусики, думала, что сейчас он навалится сверху и войдет в меня, но вместо этого ощутила увесистый шлепок по ягодицам, взвизгнула и хотела вырваться, но он придавил сильнее за шею в кровать, не давая даже пошевелиться, только вдыхать носом запах ванильного порошка для белья и задыхаться от неожиданности.

— Это за то, что посмела повысить на меня голос!

И снова сильный шлепок, такой, что весь зад обдало кипятком и из горла вырвалось жалобное хныканье.

— Это за то, что посмела открыть свой рот при моих людях!

Это не те удары, от которых можно потерять сознание, не побои… именно унижение, какое-то едкое ощущение, и от него хочется плакать, хочется раствориться и исчезнуть. Но уже следующий шлепок заставил передумать и понять, что боль становится сильнее.

— Хватиииит!

— Нееет! Не хватит! Когда я говорил тебе молчать, ты не молчала! Ты продолжала орать свой бред! А теперь покричишь уже для меня! Запомни…мне насрать на то, как ко мне относятся! И да! Я все и всех могу купить! И мне это нравится! Слышишь? Нра-вит-ся! Потому что это власть!

Его ладонь была тяжелой и сильной, и каждый удар отзывался обжигающей болью в ягодицах и унизительным ощущением беспомощности, какого-то едкого стыда.

— Любовь проходит, а страх — никогда! И я предпочту, чтоб меня боялись!

Он шлепал и приговаривал, за что… О, Боже! Неужели я так много натворила! Пусть прекратит! Я больше не выдержу…мне больно и ужасно обиднооо стоять вот так коленями на ковре со спущенными трусами и задранным платьем и получать по заднице, как…как… я даже не знала, как кто. Из глаз лились слезы, я ёрзала, я кусала покрывало и всхлипывала. Каждый шлепок сотрясал мое тело, и щека терлась о покрывало, я жмурилась и шмыгала носом.

— Хватиииит. — молила в очередной раз, мне хотелось приложить лед к ягодицам, опустить их в прохладную воду, хотелось, чтобы это прекратилось.

— Хватит? — задыхаясь переспросил над моим ухом, — Попроси прощения, маленькая дрянь!

— Проститеее… — пропищала я, радуясь передышке и чувствуя, как горит кожа после этих унизительных шлепков.

— Не так! А прости меня, пожалуйста, Пётр, и трахни меня! Давай! Проси!

— Нет!

— Нет?

— Да…дадада…прости меня, пожалуйста, Петр, и…и трахни меняяя, — заливаясь слезами и чувствуя себя полным ничтожеством.

Рука легла мне на ягодицы, и я испуганно дернулась, но он больше не шлепал, а осторожно провел по воспаленной коже ладонью, едва касаясь, опускаясь ниже к промежности, раздвигая нижние губы и тут же ныряя одним пальцем внутрь лона. Вопреки всему он скользнул очень легко и глубоко, и я сдавила его изо всех сил сократившимися мышцами. По телу мгновенно пробежала волна электричества, как будто во мне одновременно уживались два человека…две меня. Одна плакала от боли и унижения, а вторая ощутила прилив крови к низу живота и нарастающую пульсацию в клиторе. В самом кончике как будто тоненькой иглой извращенного возбуждения.

— Ты мокрая…, — хрипло прошептал мне в затылок, продолжая вдавливать мою голову в кровать, палец вынырнул и коснулся той точки, которая ныла и зудела от жажды прикосновений, обвел подушечкой, слегка надавливая и потирая, и повел вверх, между несчастных ягодиц и снова вниз, скользя внутрь, выныривая и цепляя клитор. От невероятно острых ощущений задрожало все тело, мне хотелось, чтобы его пальцы не скользили, а сосредоточились там, где надо, чтобы дали мне взорваться и разреветься от облегчения, но он продолжал трогать везде, лишь слегка задевая мучительно ноющий узелок, доводя до изнеможения, пока вдруг не сдавил его двумя пальцами, обрывая меня в ослепительно острый оргазм и врываясь в мое тело членом под сильные сокращения стенок влагалища и под мои рыдательные стоны и вскрикивания, шлепая пахом по моим многострадальным ягодицам, все еще пылающим после экзекуции.

Все закончилось быстро. Он кончил через несколько мощных толчков, зарываясь лицом мне в затылок и все еще сдавливая мою шею ладонью. Его гортанный низкий стон пропустил по моему телу еще один заряд электричества, и мне казалось, что я никогда ему этого не прощу…того, как действует на меня, того, как мое тело реагирует на его ласки после такого унижения. Как же я хочу быть к нему равнодушной или ненавидеть его.

Увидела, как презерватив отправился в урну, а Айсберг последовал в ванную, а я так и осталась с торчащей кверху попкой, ноющей от шлепков, и спущенными трусиками. Кое-как поднялась на ноги, натягивая белье и морщась от соприкосновения тонкой ткани с воспаленной кожей. Вытерла слезы ладонями, судорожно вздохнув и шмыгнув носом.

Айсберг вышел из душевой и с ухмылкой посмотрел на меня, откатывая рукава и застегивая пуговицы.

— Пошли завтракать. Я голодный.

В зале он сидел за столом, а я стояла рядом с тарелкой в руках и ковырялась в ней вилкой. Сесть у меня не получилось. Ягодицы горели, ныли и саднили.

— Присаживайтесь, — ехидно сказал Гитлер и подвинул ко мне стул.

— Спасибо, я постою.

Кажется, в квадратных усах спряталась мерзкая ухмылочка, как будто он знал, почему я не могу сесть, и злорадствовал. Когда он исчез за дверьми вместе с подносом, я громко спросила у Айсберга:

— Мои документы у вас? Вы ведь забрали их у отчима?

— Мне казалось, мы сегодня перешли на ты и по имени?

— Забрали? — нарочно не соглашаясь с ним, переспросила я.

— ЗабраЛ!

Раздраженно посмотрел на меня, отправляя в рот кусочек жареного бекона.

— Я хочу их взять и открыть себе счет в банке, куда буду класть мои деньги. Вы ведь будете мне платить, верно?

Ожидала очередную вспышку ярости, но ее не последовало, он так же аппетитно откусил белый хлеб и, лишь когда полностью дожевал, ответил.

— Завтра получишь свои документы и откроешь счет. А твоим гардеробом впредь займётся стилист. Теперь по магазинам ты будешь ездить в его сопровождении и с моего разрешения.

Я какое-то время молчала, доедая свой завтрак, потом не выдержала и снова спросила.

— А может, мне еще чем-то заняться?

— Чем?

— Нннне знаю. Курсы какие-то, клубы, встречи и… Я целыми днями сижу и ничего не делаю, я…

— Ты ублажаешь меня. Это единственная твоя задача. Развлекать тебя никто не обещал.

Вытер губы салфеткой и встал из-за стола. Не попрощавшись, пошел к двери, а потом спустился вниз и уехал. Он никогда со мной не здоровался и не прощался. Он вообще ничего со мной не делал…только имел и наказывал. Стало себя жалко, и я опустилась на стул, тут же вскочила с него и все же разревелась.

В банк я ездила с Глебом. Он приехал после обеда и отвез меня в отделение ВИП клиентов, где мне выделили отдельную комнату с личным банкиром. Девушка была очень услужливой. Она открыла мне счет и выдала серебристую карту, наподобие той, что мне давал Айсберг. Вопросов не задавала, только сфотографировала меня с документами, угостила кофе и провела нас до дверей.

Это было очень странное чувство — сидеть там, как совсем взрослая и самостоятельная, со своим паспортом и открывать счет. Я ерзала на мягком кресле почти зажившей задницей, осматривалась по сторонам и ощущала снова этот соблазнительный запах иной жизни. Меня многие не поняли бы, да и вряд ли поймут. Людям легче всего осуждать. Нищих, бомжей, проституток, скатившихся на дно людей, но у каждого своя история, свои горести и беды, и самое невероятное — каждый может оказаться на их месте.

В доме отчима работала тихая и неприметная женщина по имени Анна. Она убирала дом три раза в неделю. Всегда ухоженная, чистенькая, с прической, накрашенная. На вид лет пятидесяти с небольшим. Нинка мне рассказала ее историю. Когда-то Анна была владелицей сети модных магазинов, имела дом на Кипре, несколько машин и круглую сумму в банке. А потом в один день все рухнуло, ее мужа обвинили в финансовых махинациях, наложили арест на имущество и посадили его в тюрьму, отняв все до единой копеечки. Муж в тюрьме умер от пневмонии, сын умер через год после него в какой-то подворотне от передозировки наркотиков. Анна осталась одна с невесткой на съемной квартире и воспитывает внучку. Живут они на ее зарплату, так как невестка заболела энцефалитом и ослепла на оба глаза.

По-разному в жизни бывает… Я не хочу больше голодать, не хочу больше одеваться в обноски дочери отчима, не хочу, чтобы меня лупили, как собаку. И я радуюсь, да, я радуюсь тому, что я открыла счет, радуюсь новым вещам, которых у меня никогда не было. Я радуюсь всему, что теперь принадлежит мне. И, нет, я это не украла, не отобрала у кого-то, а заработала. И не важно, каким образом. Конечно, внутри нарастал осадок от того, что я…ничем не лучше проститутки, от того, что я продаю свое тело, но вот такие моменты стирали эти мысли.

Я соберу денег и поступлю учиться или…или открою свой салон красоты или начну моделировать одежду.

И еще я поняла, что мне не хватает выездов из дома, не хватает общения, не хватает всего того, что может позволить себе обычный человек. Самое большое мое развлечение — это приезд Айсберга и секс с ним. Ну иногда поездки из дома. И пока что мне неизвестно, как изменить ситуацию. Мой любовник не дает мне альтернатив, и я не вижу никакого выхода из ситуации.

Когда я обратила внимание на дорогу, мне показалось, что мы проехали поворот к нашему «дачному» поселку. У меня отличная память, можно сказать фотографическая.

— Куда мы?

— У вас сегодня встреча.

— Встреча? С кем?

От мысли, что снова с ним, я почувствовала всплеск радости, но ошиблась. Конечно же, не с ним, судя по выражению лица Глеба. Машина скользила по улицам столицы, крутилась в центре, пока не заехала в красивый, но старый район.

Глеб вышел из машины, подошел к багажнику и достал чемодан. Я судорожно глотнула воздух, и мои руки мелко задрожали.

— Что это?

— Ваши вещи.

— Мои…мои вещи?

— Да. Это ваши вещи.

Я облокотилась на капот машины, и у меня слегка закружилась голова. Наверное, я уже надоела Айсбергу, как и говорила Виолетта, и он меня выгнал. О, божееее! Какая же я дура. Я строила здесь планы, а меня просто вышвырнули…сняли мне квартирку и выкинули прочь.

— Куда мы приехали? Я никуда не пойду!

— Идемте. Мне велено вас отвести.

— Нет! — рявкнула и вытянула руки вперед, — Не приближайся, или я закричу!

Глеб начал озираться по сторонам.

— Тихо. Хватит. Мне приказано отвезти вас в этот дом.

— Какой дом? Зачем? Почему ты не отвез меня обратно?

— Как отвратительно вы орете! Примерно так же отвратительно, как и одеваетесь!

Женский голос заставил меня обернуться. Передо мной стояла женщина…без возраста. Из тех, по кому видно, что они совсем не юные и даже не молоды, но их шарм и красота идеальны настолько, что кажется, у вас перехватывает дух от одного взгляда на них. Такой могла быть Коко Шанель…наверное, или…или Джулия из «Театра» Моэма. Да, такой могла быть именно Джулия Ламберт с серебристыми прядями волос, уложенными в короткую, изысканную, пышную прическу, умопомрачительными синими глазами и точеной фигурой балерины.

— Идемте, Мэри, вас привезли ко мне. И меня зовут Эллен.

У нее был легкий акцент и очень красивый бархатный голос. Кутаясь в роскошную шубу, женщина последовала к дому, и я поплелась за ней, а следом Глеб с моим чемоданом.

Едва мы вошли в ее квартиру, в голову ударил запах дорогих французских духов и…какого-то раритета. Здесь было уютно, и в то же время отдавало временем. Мебель с завитушками на ножках, тяжелые шторы, хрустальные люстры на высоких потолках и белый рояль в гостиной.

— Пьер сказал, зачем отправил вас сюда?

— Нет.

— Ну да…не в его стиле сообщать женщине о своих намерениях.

Пьер…как интимно звучит его имя, произнесённое ею. Интимно и с любовью. С трепетом.

— Снимите ваши ужасные туфли и оставьте возле двери. Тапочки в шкафу у вешалки.

Она прошла грациозным шагом куда-то вглубь квартиры, а я поискала тапки и, надев их, поторопилась за ней. Стало нудно, скучно и ужасно захотелось сбежать. Зачем я здесь? Я хочу домой…к нему. Почему он не приехал и не сказал мне об этой поездке?

— И…зачем я здесь?

— Хотя бы для того, чтобы научиться открывать рот, когда это нужно, и уметь вовремя замолчать. А еще не опускаться до уровня слуг и не верещать на улице, как истеричка. Ума не приложу, где он вас подобрал…но работы будет очень много.

Она сняла тонкий шарфик, сложила на тумбу возле зеркала и поправила свои невероятно красивые густые волосы. Он…отправил меня учиться у нее? Кто она ему?

— Я не хочу. Я вас не знаю, и в мои планы не входило проводить время с…вами…

— Вы не хотите? — она рассмеялась и с жалостью на меня посмотрела, как будто всем своим видом говоря мне, что ее вынудили снизойти до меня.

Я судорожно глотнула воздух и попятилась назад к двери.

— Я могу вернуться к себе?

— Можете. Вас не заставляют здесь находиться.

— Тогда я, пожалуй, поеду обратно.

Она поднесла к губам тонкий мундштук и прикурила от изящной зажигалки.

— Как пожелаете. Я говорила Пьеру, что эта затея может быть неудачной.

Усмехается загадочно и презрительно. И я чувствую себя рядом с ней, как та второсортная актрисулька чувствовала себя рядом с Джулией, когда та играла на сцене.

Ну вот и хорошо. Вот и прекрасно.

Я снова надела свои туфли, натянула пальто.

— Тапки поставьте обратно в шкафчик!

Поставила и выскочила на лестницу, быстро сбежала вниз. Машины там не оказалось. Я испугалась, что Глеб уехал и оставил меня одну. Какое-то время стояла возле тротуара и переминалась с ноги на ногу с чемоданом в руках. Он оказался очень легким. Через какое-то время машина вернулась, и я ужасно обрадовалась. Всю дорогу я что-то рассказывала и даже подпевала радио, пока машина не остановилась, и я не увидела, что мы приехали на вокзал. Глеб открыл дверцу с моей стороны и, взяв меня под локоть, вытащил из машины.

— Почему ты привез меня сюда?

Он молча вынес чемодан, поставил у моих ног и, сев обратно в машину, уехал. А я так и осталась стоять на вокзале совершенно одна. Кажется, теперь меня вышвырнули окончательно. От ужаса и неожиданности у меня подогнулись колени, и я осела на свой чемодан, глядя вслед уехавшей машине.