Глава 9

Какое-то время я сидела на чемодане и смотрела в одну точку. Я растерялась.

Потом все же встала с него и еще какое-то время выискивала глазами такси. Первой мыслью было вернуться к той мадам и согласиться на все что угодно…а потом как будто прострелило. НЕТ! Я туда не вернусь. Когда я пришла и предложила себя Айсбергу — это был крик о помощи и возможность сбежать от отчима, получить свободу. Да. Я обещала быть покорным телом, и я им была. Я ни разу не сказала ему «нет»…Но он хочет ломать мою душу, он хочет заставить меня точно так же, как и отчим, опуститься на колени и стать кем-то, кем я не являюсь. А еще… еще я очень сильно боялась того, что чувствую к нему. Боялась того, что жду его приездов и скучаю по его ласкам. Как собака скучает по хозяину. Есть в этом что-то больное и ненормальное.

А он…он хочет только дрессировать меня. Одевать, как ему нравится, кормить, когда положено, и затыкать рот, если говорю что-то неугодное. А я… я не хочу. Человеком быть хочу. И чувствовать себя человеком.

Осмотрелась по сторонам, прихватила легкий, как перышко, чемодан в сторону такси.

В какой-то умной книге было написано, что в городе все знают именно таксисты. Даже лучше полиции.

— Девушка, куда едем? Доброшу за копейки такую красивую. К родственникам приехала?

Молодой водила помахал мне рукой и подмигнул, осматривая с ног до головы.

— Нет. Я здесь одна…мне бы жилье найти и на работу устроиться.

— Ну так в гостиницу можно здесь же привокзальную. Там как раз такие красивые и работают. Нашего брата голубят и балуют.

И мерзко подмигнул, я тут же назад попятилась. Намек поняла, и на душе стало опять мерзко.

— Дочка, не слушай придурка. Садись. Подкину тебя к женщине одной, квартиры сдает. Может, и о работе у нее спросишь.

С другого такси напротив мне посигналил пожилой водитель в кепке.

— Ты давай…вали отсюда, не твое место! Первый раз вижу! — заорал ему молодой и махнул рукой, — Давай! Пока ребят не позвал! А то катаются тут залетные, хлеб отнимают!

— Садись-садись, девочка. А то они тебя тут разведут.

Я в машину к седому мужику в кепке села и дух перевела. Он мне внушил доверие больше, чем тот молодой с пахабным взглядом и наглой ухмылочкой.

— Вы сказали, к женщине завезете.

— Да, Марья Петровна. Хорошая тетка. Сдает комнаты. Не дорого. У тебя деньги есть?

— Ддда…есть.

Подумала про карточку и про то, что Айсберг обещал на нее положить сумму. Надеюсь, мне ее на оплату комнаты хватит.

— Вы мне возле банкомата остановите, пожалуйста.

— Остановлю-остановлю.

Радио погромче включил, а я наконец-то расслабилась. Попробовала и хватит. Не подхожу я для содержанки. Я на работу устроюсь. Я же все умею — и готовить, и убирать. Я даже шить могу. Мачеха заставляла и белье постельное застрачивать, и шторы. Они на всем экономили. Шить мне нравилось. Я книгу у них нашла по крою и шитью и вдоль и поперек изучила. Мечтала иногда, что стану дизайнером-модельером, рисовала всякие модели одежды. Пока их не нашла их дочь и не изодрала в клочья, не забыв назвать меня тупой бездарной сучкой. Они меня так между собой и называли «эта сучка». Потому что я огрызаться умела. За это часто ремня получала.

— Вот здесь банкомат, а дальше поедем к Марье Петровне. Я за углом машину поставлю. В переулке. Здесь нельзя парковаться. А ты деньги сними и через арку как раз выйдешь ко мне. А то так обходить три дома придется.

Я кивнула и из машины вылезла.

— Вы только не уезжайте.

— Да куда мне уезжать. И чемодан твой в багажнике. Я постою, покурю, радио послушаю.

Кивнула, прижала сумочку с кошельком к груди и стремглав к банкомату. Карту трепетно сунула в отверстие и нажала заветные кнопочки, как учила девушка в банке.

Банкноты зашуршали и мне в руку выскочили. А потом еще раз и еще. В голову ударила эйфория. Это мои деньги. Все мои. На первое время мне хватит. Айсберг не поскупился и положил мне на счет хорошую сумму. Мысль об Айсберге больно кольнула в области сердца, и я вдруг ясно представила себе его синие холодные глаза. Стало больно. Так, что и выдохнула с трудом.

Вышвырнул…потому что не согласилась ломаться под него. Как собаку вытолкал. Только использовал меня. Не нужна я ему была никогда. Поигрался, и все. Нечего по нему скучать и страдать. Я начну новую жизнь. У меня получится. Как в книгах. Приехать в столицу, работать пойти, потом, может, и учиться поступить смогу. Я ведь отличница. Всегда старалась в школе лучше всех быть. Назло отчиму. Потому что тупой тварью называл. Учебники не покупал. Я в библиотеке старые брала, заклеенные.

Но ему нравилось хвастать, что он неродную дочь содержит и помогает в учебе, что благодаря ему так выучилась и с таким аттестатом школу окончила. Правда, когда посмотрел в него, заржал.

— И нахер они тебе, эти оценки? Думаешь, в универ пойти? Дык нет его здесь, а в другой город тебя никто не отпустит. Отрабатывать будешь. Коровам хвосты крутить с оценками своими. Зря время тратила. Никчемной тварью и останешься!

Не останусь! Вот увидишь, ублюдок! Я многого добьюсь! Обязательно! Деньги в кошелек положила, сунула его в сумочку и поискала взглядом такси. Не нашла. Он говорил, что в переулке машину поставит. А то в центре никогда стоянки не найти. Пошла в переулок через арку в старом доме.

Мои шаги эхом отдаются под сводами, и к ним присоединились еще несколько. Обернулась — за мной следом двое идут. Я ускорила шаг. Сердце гулко забилось, сумку сильнее прижала к себе. Их лиц не видно. Они в тёмной одежде и в шапках, надвинутых на глаза. Сейчас день. Никто меня не тронет. Я сейчас из арки выйду, и там такси и…

Выйти из арки не успела, меня за волосы схватили и об стену ударили так, что в глазах потемнело. Придавили к ней изо всех сил.

— Сумку давай, сука!

Зарычал кто-то в лицо и дернул за ремешок, пытаясь выдрать сумочку.

— Не отдааам! — заорала и пнула ублюдка изо всех сил коленом в живот. — Спасиииитеее…

Мне тут же закрыли ладонью рот. Я изловчилась и укусила подонка за ладонь, за что меня наотмашь ударили по губам, а потом в солнечное сплетение кулаком.

— Ах ты ж мрааазь!

Скрутилась пополам, но сумку не отдала. Я яростно за нее сражалась, как будто понимала — сейчас заберут, и я снова останусь ни с чем, а там документы, там деньги мои первые. Там моя новая жизнь. Красивая, чистая, настоящая. Она пахнет круассанами, чаем и маленькой уютной комнаткой у Марьи Петровны.

— Что ж она вцепилась в нее! Отдай, дрянь!

— Сейчас отцепится! Я ей зубы сломаю и пальцы повыкручиваю!

— Не бить! Только деньги взять!

— Кому она на хер нужна, прошмандовка?!

— Не бить!

Пока они спорили, я ударила одного головой в бок, а потом врезала по ноге и хотела побежать, но меня сцапали за волосы и свалили на асфальт.

— Она по-другому не понимает! Сумку дай! Дай ее сюда! — тот, что назвал меня прошмандовкой, ударил ногой по руке, наступил мне на пальцы, но я крепко держала ремешок. Мне казалось, что если я еще немножко продержусь, то кто-то услышит и придет на помощь.

Меня ударили по ребрам уже сильно, потом еще и еще, пока в глазах не потемнело, и пальцы не разжались.

— Я сейчас юбку на голову подниму и трахну. А ты подержишь. Красивая тварь! У меня встал!

Рванул ткань, потащил на себя за шиворот, раздирая платье на груди.

— Ты что, бл*! Отпусти ее! Сумка у меня!

— А что? Смотри, какая сочная. Я давно…

Он начал выкручивать мои руки вверх за голову, наваливаясь всем телом сверху.

— Вые*у тебя, шалавка! Давай, раздвигай ляжки!

Царапает по бедрам, ноги насильно в стороны разводит. От истерики и ужаса я уже ничего не вижу. Только вою и плачу.

— Идет кто-то! Давай! Быстрее! Хватит!

— Сука! — ударил снова по лицу ладонью. Так, что голова назад отклонилась. — Повезло тебе!

Я, кажется, закричала, но мой крик потонул где-то в темноте подворотни. Я услышала, как они уходят.

От отчаяния и боли зарыдала, поползла на счесанных коленках в сторону дороги, чувствуя, как пульсирует боль в голове и под ребрами, как мне тяжело дышать и плакать, как саднят разбитые губы. Когда все же доползла до тротуара, выискивая глазами таксиста, но так его и не увидела. Ко мне бежали какие-то люди, а я упала на асфальт, перевернулась на спину и посмотрела в очень синее яркое небо. Такое же яркое, как глаза Айсберга…когда он смотрел на меня в моих мечтах. Оказывается, у меня были о нем мечты. Маленькие, глупые мечты, в которых он нес меня на руках на постель и любил среди лепестков роз. Любил…в моих мечтах я хотела, чтобы он меня любил.

Но…в этой жизни нет никого, кто испытывал бы ко мне хотя бы сочувствие, не то, что любовь.

Мне показалось, что в этот момент я вся сломалась. Как будто из меня вытащили батарейки, и все силы закончились. Очень захотелось выключиться окончательно. Насовсем.

Врачи скорой клали меня на носилки, щупали пульс, что-то спрашивали, а я только плакала и отрицательно качала головой. Разбитые губы больно саднили, голова стала чугунной, и я, кажется, уснула. Потому что вокруг вдруг стало очень темно.

Я лежала, отвернувшись к стене, и смотрела на свело-бежевую краску. Возникло желание поцарапать ее ногтем, как в детстве, чтобы отковырять пару кусочков. После осмотра врачей мои ссадины помазали мазями, отвезли на рентген, ощупали со всех сторон и поздравили с тем, что я отделалась легким испугом, ушибами ребер и парой синяков. Предложили пойти в полицию и написать заявление.

Я бы пошла…только вместе с сумочкой у меня украли и мои документы, и карточку, и деньги. Я даже не знаю, как теперь все это восстановить. Мне просто страшно, что, когда меня выпишут, я останусь на улице…а у меня даже обуви нет. В больницу привезли без одной туфли. Пальто вываляно в грязи, платье разорвано.

По ночам, когда боль в ребрах стихала, а сон так и не шел, я думала о НЕМ. Запрещала себе, не хотела и все равно думала. Нет, не о том, как мне круто жилось в его богатом доме, не о том, как вкусно меня кормили, в отличие от пресной больничной еды, а просто о нем. О его глазах с поволокой и длинными ресницами, о его тяжелых веках и густых бровях, о его крупном и ровном носе, о полных губах, пахнущих виски и дорогими сигарами, о его волосах густых и жестких на ощупь, о том, как они скользят под моими пальцами, когда я в них впиваюсь, выгибаясь от наслаждения.

В груди тоскливо заныло, и мне ужасно захотелось его увидеть. Чтоб посмотрел своими равнодушно-демоническими глазами, обжёг своим холодом и властно приказал раздеться. Но этого никогда больше не случится. Я нарушила договор, я не стала для него тем, кем он хотел меня видеть… Дура я, наверное…ужасная дура. Вспыльчивая, дикая. Мама всегда говорила мне, чтоб держала себя в руках, и Нинка говорила.

«Ты бы промолчала, Марина, язык прикусила» и мазала ссадины от пряжки ремня отчима у меня на плече или на спине. Не умела я молчать…смиряться не умела. Жил во мне какой-то маленький дьявол и не хотел он становиться на колени.

Пальцы вывели на стене слово «Айсберг», и на глаза навернулись слезы. Как сильно мне бы хотелось быть для него не содержанкой, не вещью, не просто телом с отверстиями… а любимой. Я представляла себе, как познакомилась бы с ним где-то в кафе или на набережной в этом огромном красивом городе, и наш роман начался совсем по-другому. В моих фантазиях он бы смотрел на меня иначе и говорил мне на ухо нежные слова, а я бы готовила ему обед, пришивала пуговицы на рубашку, завязывала по утрам галстук и провожала к машине. У нас бы было все красиво, как в книжках, или просто, как у нормальных людей.

Потом оказывалось, что это я уснула и на самом деле лежу в больничной палате в казённой пижаме, батареи почти не греют, и я прячусь под двумя одеялами, которые милостиво принесла мне медсестричка Рая, как и огромные тапочки сорок третьего размера. Мне снится огромный дом Айсберга, снится, как я вернулась обратно, и от понимания, что этого никогда не случится, я тихо реву в подушку и ненавижу себя еще больше. Потому что ни там ничего не вышло, ни сама не смогла.

К шагам за дверью я прислушивалась с ужасом, так как боялась, что ко мне войдут и скажут, чтоб я освободила палату.

Мне выделили отдельную, маленькую комнатку с окном на задний двор больницы и забор. И каждую секунду я думала о том, что еще немного и не будет даже этого. Без документов меня на работу не возьмут, без денег мне будет нечего есть… Я даже домой не смогу вернуться. Да и нет у меня больше дома. К отчиму я никогда не пойду. От мыслей об этом у меня сжималось все внутри, и я начинала мелко дрожать, как паршивая собачонка на холоде.

Я представила себя в ободранном платье, грязном пальто без обуви где-то в подворотне. Как сижу там и чиркаю спичками, и когда последняя погаснет, я замерзну насмерть, как девочка в сказке Андерсена. У него все сказки были очень грустными и почему-то всегда напоминали мне меня саму. Как будто моя история не могла иметь хорошего конца и не подразумевала его изначально.

Дверь палаты приоткрылась, и я стиснула руки в кулаки. Ну вот…сейчас мне скажут о выписке. Как раз сегодня понедельник и…

— Вам тут кое-что передали, Мариночка. И вы зря не вышли на завтрак. Сегодня у нас было пюре и сочная отбивная. Но…судя по всему, вы будете роскошно завтракать совсем в другом месте… Как много у вас секретов, наверное, а все прикидывались простушкой.

Голос медсестры заставил приподнять голову и обернуться. Тут же вскочить и сесть на постели, глядя, как она пристраивает огромного розового медведя на тумбочку одной рукой, а в другой держит стеклянную банку с цветами. Не просто цветами, а темно-бордовыми бархатными розами.

Я судорожно глотнула воздух и стиснула пальцы. Этого не могло быть на самом деле. Я продолжаю спать, мне снится сон, и я вот-вот проснусь в этой же постели, только ни медведя, ни роз там не окажется.

— Это не все. Вы можете войти и занести пакеты. Да.

Мужчина в наброшенном на плечи белом халате занес большой полиэтиленовый пакет, сквозь который просвечивали апельсины и бананы. Его лицо мне показалось смутно знакомым, но я сейчас не могла думать, у меня бешено билось сердце, оно приостановилось и опять пустилось вскачь, запрыгало в груди. Дыхание сильно перехватило, и я закусила губу. Медведь был тот самый с витрины магазина. У него даже виден след от ценника и слегка выцветшее пятнышко на огромной нижней левой лапе. Это от солнца. Он ведь долго сидел за стеклом и ждал меня там.

— А еще доктор вас выписал. Вы можете поесть, переодеться и отправиться домой. Вас уже ждут.

Вскочила с постели и бросилась к окну, прижалась лицом к стеклу и, увидев знакомую черную машину, чуть не закричала от радости. Это ОН. Он прислал за мной машину, он прислал розы, мишку. Он меня нашел.

— Ну вот, а вы боялись выписываться. Оказывается, у вас есть семья…или возлюбленный. Я даже не сомневалась, что у такой красавицы кто-то должен быть.

Она вышла из палаты, оставив меня наедине с вещами, с медведем и букетом цветов. Среди бархатных лепестков виднелась маленькая открытка. Я подошла, протянула руку и осторожно ее сняла.

«Прежде, чем принимать какие-то решения, подумай дважды, Марина».

Я никогда не видела ЕГО почерка, но я точно знала, что это он. Снова сильно сжалось сердце, задергалось, защемило. Что он имеет в виду — подумать сейчас или…надо было подумать тогда. Потрогала лепестки цветов, посмотрела на милую морду медведя и снова подошла к окну, отодвинула шторку.

По ночам, когда я видела его во сне и просыпалась в слезах, мне очень хотелось иметь еще один шанс начать все по-другому. Не так…как было. Может быть, это он и есть? Может быть, меня услышали сверху и дали то, что я просила? Может быть, моя мамочка так заботится обо мне?

Айсберг хочет, чтобы я вернулась. Но решение должна принять я. И я его приняла.

Вместе с пакетом с едой был и пакет с вещами. Я быстро переоделась, натянула на себя шерстяное платье, колготы и новые сапожки с мягким мехом внутри, расчесала волосы и посмотрела на себя в зеркало. Бледная, все еще с синяком на скуле, похудевшая за эти дни. Темные кудрявые пряди падают на лицо и лезут в глаза. От прически, созданной стилистом, не осталось и следа, и у меня на голове снова дикое буйство.

Когда я вышла в коридор, то вместо грязного пальто в гардеробной мне выдали совершенно другое. Теплое, пахнущее кожей и новеньким мехом. Громила помог мне его надеть и сопроводил к выходу из больницы.

Когда уходила, услышала голоса гардеробщицы и администраторши.

— Кто бы мог подумать…а выглядела такой оборванкой.

— Угу…оборванкой. Да ее в первый же день к вечеру в отдельные хоромы определили, и осматривал САМ Коневский. Приезжал из-за нее в наш сарай. Я говорила, что это та еще птица.

— Хм…да просто папика себе какого-то подцепила. Тоже мне птица. Воробышек. Не более.

— Из таких воробышков, Верка, вырастают такие павы, что тебе и не снилось. Коневский, милочка, самого президента лечит и всех этих шишек. Чтобы он к нам приехал, тут должна по меньшей мере дочь генерала лечиться. Папики те вон на Балтийской все отлеживаются, а тут полет выше надо брать.

— Вот я и говорю, кто бы мог подумать. Пигалица.

— Ну пигалица — не пигалица, а глазищи ее зеленые видела? Красивая девка. Такая вся аристократичная, хрупкая, тоненькая. Ей бы в царские времена в карете разъезжать и меха носить.

— Скажешь тоже. В моде всегда были и будут блондинки.

Я так и не поняла, о ком они болтают. Вряд ли обо мне.

Возле машины меня поджидал Глеб. Когда увидела его, вначале обрадовалась, потом вспомнила, как он меня высадил на вокзале, и радость испарилась.

Позади меня плелся тот самый человек, который принес в палату пакеты. Теперь он тащил цветы, опять те же пакеты, а медведя я ему не доверила. Его я тащила сама и даже не дала положить в багажник.

Пока мы ехали в машине, я снова и снова задавала себе вопрос — почему он решил меня вернуть, почему нашел меня в этой больнице…зачем эти цветы и мишка. Мой воспаленный мозг жаждал невероятных ответов, он придумывал себе причины и ликовал от них, сходил с ума. Я даже не приняла обезболивающее и забыла о своих ребрах.

Машина подъехала к дому, и мое сердце забилось еще сильнее. Он вдруг показался мне родным этот дом после холодной палаты и подворотни в моих мыслях. Я хотела в него обратно…Как же много я тогда хотела и навыдумывала себе. По лестнице поднялась и его увидела. В самых дверях.

Остановилась и дыхание перехватило…