Глава 26 · В темнице сырой

Алиса

Просыпалась я через боль.

Голова раскалывалась на части, словно тисками сжатая, а левый висок пульсировал огненными ударами. Не открывая глаза, я инстинктивно потянулась рукой к источнику жжения, и пальцы нащупали что-то жесткое, шершавое — запекшуюся корку.

Кровь?

Паника, холодная и липкая, сжала горло, но я заставила себя открыть глаза. Мир противно плыл, мебель и стены сливались в мешанину абстрактных форм.

Снова зажмурилась, сделала глубокий, дрожащий вдох, и открыла глаза снова. Очертания постепенно обрели четкость, и ужас, всепоглощающий ужас, впился в меня когтями.

Я была в своей детской спальне. В особняке родителей, в «Виноградном Доме». Том самом золотом гетто, откуда я сбежала, поклявшись никогда не возвращаться.

Как⁈ Почему⁈

Я резко села, и комната снова заплясала, а боль в виске усилилась, заставив меня застонать вслух. Я уперлась руками в шелковистое покрывало, пытаясь удержать равновесие, хотя бы просто выровнять дыхание. И тут — как удар молнии — вспышка из памяти.

Артём. Его лицо, искаженное злобой, в дверном проеме кабинета в кафе. Его обвинения, что-то о предательстве и позоре. Моя попытка увернуться, оттолкнуть его, сбежать, позвать на помощь. Все безуспешно.

Его железная хватка в моих волосах. Дикая, нечеловеческая боль, когда Артем с размаху, со всей дури, швырнул меня головой о твердый угол шкафа. Звон в ушах. Темнота и пустота.

Паника захлестнула с новой силой после возвращения памяти. Похитили. Они меня похитили, мать вашу! Боже, я думала, что такое бывает только в книгах!

Я спустила ноги с кровати, вскочила — и едва не рухнула, потому что голова закружилась с новой силой. Ботфорты на широком каблуке предательски скользнули по натертому паркету.

Я с яростью расстегнула и сдернула их, швырнув в угол. Осталась в бежевой шелковой блузке и узкой, ниже колен, юбке-карандаше, которая сковывала каждое движение.

Весьма неудобная одежда для похищения, вынуждена признаться!

Знала бы, оделась бы в спортивный костюм.

Черт. Что я несу?

Кинулась к двери. Но ручка предсказуемо не поддалась — заперто. Дернула еще раз изо всех сил, а затем ударила кулаком по тяжелому дереву. Напрасная трата сил.

Окно! Я подбежала к нему, отдернула тяжелую темную портьеру. Солнечный свет ударил в глаза, заставив зажмуриться, но я уже знала, что увижу.

Прочные, кованые прутья решетки, намертво вбитые в каменные откосы. Решетка была установлена много лет назад, после того случая, когда Дэн…

Дэн. Мысль о нем пронзила острой болью, смешавшись с физической, заставив ненадолго замереть, вцепившись в подоконник и опустить голову.

Да, после того, как родители застукали его, карабкающегося по старому дубу к моему окну на втором этаже, решетки появились в ту же неделю. С тех пор началось мое заточение в золотой клетке и выход только по расписанию с телохранителем. И вот… я снова здесь. Опять пленница.

Артём. Конечно, это Артём организовал. И родители. Это был просто безумный сговор, в этом не было сомнений, как и нормальности.

Но зачем? Что им всем от меня нужно было настолько отчаянно, что они пошли на похищение? Мысль о браке, о возвращении к Артёму, вызывала лишь тошноту. Но чувствовалось и что-то большее. Мне было страшно… за свою жизнь. Не только за свободу. И это было чертовски плохою

Щелчок замка отбросил все мои мысли, заставив стремительно развернуться.

Дверь приоткрылась, и в комнату неслышными шагами вошла горничная — Мария, кажется. Она избегала моего взгляда, лицо ее было бледным, напряженным. Она явно не была рада участвовать в таком.

Девушка поставила на столик у кровати поднос с завтраком — супницу с крем-супом, блюдо з салатом, стакан и виноградный, фирменный, сок в высокой стеклянной бутылке. Его делали на наших виноградниках. Горничная развернулась, чтобы уйти.

— Мария! — Я кинулась к ней, схватив за рукав ее строгой черной формы. — Мария, что происходит? Где родители? Выпусти меня!

Девушка испуганно дернулась, пытаясь высвободиться. Ее глаза, полные настоящего ужаса, посмотрели в мою сторону, затем резко метнулись вверх, в правый угол комнаты, у окна.

Она судорожно тряхнула головой, со страхом и мольбой смотря на меня, явно прося замолчать, и вырвалась, быстро выскользнув в коридор. Дверь захлопнулась, ключ повернулся с громким, окончательным щелчком, я не успела даже подбежать к ней.

— Мария, нет! Открой! — Я снова била кулаками в дверь, кричала, пока голос не стал хриплым. Но никакого ответа. Только гулкая тишина коридора второго этажа особняка.

Тогда я обернулась, вдруг вспомнив взгляд горничной. Мои глаза медленно поползли вверх, к указанному Марией углу у потолка.

И я увидела это. Маленькую, черную, с крошечным, невидимым на таком расстоянии объективом, направленным прямо на меня. Камера наблюдения.

Они смотрят, наблюдают за мной. Прямо сейчас.

Волна ярости, такой белой и ослепительной, что затмила даже боль, накрыла меня с головой. Животные! Настоящие твари!

Бездумно, на чистом адреналине, я схватила первую попавшуюся тяжелую вещь — ту самую стеклянную бутылку с виноградным соком. Размахнулась и изо всех сил швырнула ее прямо в мерзкую черную точку.

Удар! Звон разбитого стекла. Искры. Камера дернулась, ее маленький красный огонек погас. Осколки бутылки дождем посыпались вниз, густой фиолетовый сок медленно пополз по светлым обоям, как мутировавшая кровь монстра.

Я стояла, тяжело дыша и сжимая кулаки, глядя на разрушенный объектив.

— Это война, отец, — прошипела я в мертвую тишину комнаты, и голос мой был чужим, хриплым и полным ненависти. — Война.

Часы тянулись бесконечно долго. Сколько я тут?

Я изводила себя, мечась по комнате, как загнанная зверюшка, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Нервы были натянуты до предела. Когда, наконец, снова щелкнул замок, я вздрогнула, — так неожиданно это было.

В дверях снова стояла Мария, еще более бледная и потупившая взгляд.

— Прошу за мной, Алиса Вячеславовна. Вас ожидают в Голубой гостиной.

Я молча кивнула, спешно натягивая ботфорты до колен. Голубая гостиная — как пафосно. Пальцы дрожали, молния никак не хотела застегиваться.

Мария ждала у двери, едва дыша, ее напряженная спина была красноречивее любых слов — все плохо. Я не злилась на девушку. Мы обе были пешками в этой игре, просто у нее не было даже призрачного шанса на побег. Договоры моего отца слыли настоящим рабством.

Я поправила сбившуюся блузку, провела рукой по волосам.

— Я готова, — сказала я вслух. И к моему огромному счастью — голос звучал пусть и слегка хрипло после криков, но твердо.

Мария повела меня знакомыми, но ненавистными коридорами. Каждый шаг отдавался эхом в пустых залах. Вот и голубая гостиная. Высокие потолки, лепнина, огромные окна, тяжелые портьеры, безвкусные дорогие картины в позолоченных рамах.

И они. Вся проклятая коллегия в сборе.

Отец восседал в своем любимом кресле у камина, хотя огня в нем давно уже не было, не помню ни разу, чтобы здесь зажигали очаг. Лицо Вячеслава Гордеева — маска гнева.

Мать сидела на краю дивана, ее изящные руки сложены на коленях, взгляд устремлен куда-то в пустоту за окном, будто происходящее ее не касалось.

Артём стоял чуть поодаль, прислонившись к резной колонне, его поза выражала показное спокойствие, но глаза, скользнувшие по мне, были жесткими, они выражали только презрение.

И в центре, в глубоком кресле, ворочаясь от вечной неуверенности, сидел Дмитрий Сергеевич Никифоров. Семейный нотариус. Доверенное лицо отца. Хранитель всех грязных секретов семьи Гордеевых.

На низком столике перед ним лежали аккуратные стопки бумаг и дорогая ручка.

— Садись, Алиса, — скомандовал отец, небрежно махнув рукой в сторону дивана, где сидела мать.

Я замерла на пороге, ощущая, как ненависть пульсирует в висках сильнее головной боли. Затем, не сказав ни слова, я прошла мимо дивана и опустилась в свободное кресло прямо напротив отца, и сразу выпрямила спину, встречая его взгляд.

Он невольно сжал губы, в глазах мелькнуло раздражение, но он промолчал. Мать же даже не повернула головы в мою сторону.

— Мы дали тебе время, — начал отец. — Время одуматься. Но твой сегодняшний… ответ по телефону показал, что рассудок к тебе не вернулся. Поэтому мы здесь, ты сама до этого довела. И мы тут, чтобы закрепить твое правильное решение. На бумаге.

— Я не буду ничего подписывать, — сказала я четко, глядя отцу прямо в глаза. И мне даже не было страшно. Хотя нет, вру.

— Заткнись! — Отец внезапно взорвался, багровея. Он схватил со стола массивную хрустальную пепельницу и швырнул ее в меня. Я инстинктивно пригнулась в последний момент.

Пепельница просвистела над головой и разбилась о стену с оглушительным звоном.