Глава 8. Друзья и семьи

Первые несколько минут, когда Кнэф и Амизи только выехали из Стражериума и направились к дому, он на неё не смотрел. Она сидела, сложив руки на груди и упрямо поджав губы.

Очередной страж попытался её пригласить:

– Амизи, давай угощу тебя в честь победы!

Она так глянула на светловолосого веснушчатого громилу, что тот попятился. Кнэф прикусил губу, чтобы не засмеялся. Его всегда забавляло то, как пугались разгневанную Амизи, и даже крепкие воины вдруг превращались в нашкодивших щенков. Он же никогда не боялся, наоборот: знал, что её раздражает, когда в ответ на её нравоучения он закатывает глаза и качает головой, и делал так при любом удобном случае.

Кнэфу нравилось, когда Амизи отчитывала его за безрассудство или глупости. И сегодня, намучившись дурнотой во время перелёта, просидев весь бой с опущенной между коленями головой, он намеренно закатывал глаза, когда Амизи совершенно справедливо говорила, что лишь дурак отправится в Пустошь не будучи уверен, что сможет поддерживать стражей, что он должен попросить не отправлять его на этот бой.

Кнэф качал головой и закатывал глаза. Ситуация была уже не опасной, поэтому Амизи, свободная от беспокойства и необходимости его спасать, злилась всё больше, и хотя вид у Кнэфа был самый несчастный, в глубине души он радовался. Её понукания ему нравились, потому что только так он чувствовал себя хоть кому-то нужным.

Потом, правда, он обязательно попросит прощения и пообещает в следующий раз поступить более благоразумно. Как всегда. И может, даже немного устыдится, но сейчас ему было слишком хорошо от осознания, что Амизи о нём волнуется.

Гатарх жил привычной суетной жизнью. Как всегда после большой тревоги люди приветливо кивали возвращающимся по домам чародеям и стражам. Кнэф рассеянно улыбался, то и дело косясь на Амизи, ожидая нового потока ругательств, ведь она ещё толком не отругала его за ночную отлучку и отравление.

Амизи молчала.

«Может, ей надоело?» – с тревогой подумал Кнэф. Чуть было не потянулся к плечу Амизи, хотел спросить, что не так. Потом решил её как-нибудь раззадорить, но в голову ничего не шло: самочувствие было хоть и не совсем плохое, но его до сих пор мутило, а от напряжённого чародейства кололо в висках и без того болевшей головы. Кнэф бы с удовольствием встретился с Берой и напомнил, что нечего столько летать во время боя, что в случае затяжных сражений ему могло не хватить сил и ещё много чего… наверное.

Он покачал головой на неопределённость своих мыслей. В жизни Кнэф навязывался только двум женщинам: мачехе из юношеского желания досадить, что в итоге закончилось ссылкой в Гатарх, и Амизи, которая обязана его терпеть хотя бы потому, что её вместо брата приставили к нему для охраны.

Последнее было ударом по обоим: Кнэфу, как требует протокол, назначили телохранителя из военного рода, и не придерёшься, даже если на практике этот «телохранитель» – девчонка, которая готовилась стать женой. Амизи формально оказали честь, на практике – наказали за то, что она не желала обручиться с чиновником и даже опрокинула на него блюдо со сладостями. А ещё обозвала старым хрычом, жабой бородавчатой и импотентом.

О том, как в действительности Амизи обозвала несостоявшегося жениха ходило много слухов, среди которых встречались слова, достойные лексикона нижнего города, но по мнению Кнэфа девчонка, выросшая в гареме благородного дома, вряд ли знала что-нибудь хуже, чем старый хрыч, бородавчатая жаба и импотент.

Что же до нынешнего момента… Бера просила ей ни о чём не напоминать, и Кнэф готов был исполнить её желание. Наполовину из опасения за своё здоровье – до убийства Бера вряд ли дойдёт, но рука у неё тяжёлая, а колени крепкие. Наполовину из сочувствия – он по-прежнему был уверен, что близость с ним для Беры – досадная случайность.

Но было два смущающих Кнэфа момента: ему показалось, что Бера хотела ему что-то сказать. И он не понимал, зачем она то и дело смотрела на него и просилась к Виране, ведь по этим мелким признакам легко догадаться, что между ними что-то произошло, а если их видели по пути к её дому… Нет, Кнэф решительно не понимал поведения Беры.

«Может, как-нибудь встретиться с ней, уточнить, в чём проблема? – подумал Кнэф. Его слишком мутило, чтобы мечтать о повторении страстной ночи, но недостаточно сильно, чтобы не вспомнить о приставленном к паху кинжале. – Хотя нет, жить ещё хочется – и желательно целиком».

Кнэф потеребил завязки на паху и с ужасом представил, что могло быть, прояви Бера больше упрямства в той подсобке… По спине у него побежали мурашки, внутри всё сжалось. Кнэф передёрнулся, несколько вьющихся прядей выскользнули из хвоста и упали ему на плечи.

Оставив коня служанке, Кнэф последовал за по-прежнему недовольно молчавшей Амизи. От блеска бисера на его плаще у него кололо глаза, и поэтому когда Амизи остановилась на середине тускло освещённого холла и стала развязывать завязки, Кнэф выдохнул с облегчением и не заметил, как из его ноздри поползла густая капля крови.

Амизи, развернувшись, пристально посмотрела на него. По прищуру её глаз он понял, что нравоучения ещё не закончились, прислонился к косяку входной двери и сложил руки на груди.

– Вот не надо этих поз, ты, избалованный безмозглый мальчишка! – Амизи сорвала с себя тяжёлый плащ и швырнула в Кнэфа.

Он поймал мерцающую, нагретую солнцем ткань и повесил на вешалку.

– Ты знаешь, зачем я здесь? – ближе подступила Амизи, задрала голову. – Знаешь, почему я торчу в этом проклятом городе?

– Потому что ты чародейка, а всех чародеек…

– Сестра моя чародейка дома! – Амизи тыкала его пальцем в грудь. – И тётя, и кузина. И никто не пошлёт их в эту глушь! А я здесь из-за тебя, тупой, безответственный идиот!

Пальцем тыкала она довольно больно, Кнэф закатил глаза, по-прежнему не замечая ползшей по верхней губе капли.

– Смотри на меня! – В вишнёвых глазах Амизи вспыхнуло пламя, и его глаза отозвались изумрудными всполохами. Теперь Кнэф смотрел на неё серьёзно. – Ты мне клялся и божился, что чувствуешь себя хорошо!

– Я не думал, что станет хуже… – Кнэф подавил желание растереть грудь в утыканном пальцем месте. – Мы только когда взлетели…

Амизи продолжала долбить его пальцем:

– А ты думай, думай чаще! – Она мазнула рукой по его верхней губе и показала заблестевшие от крови пальцы. – В следующий раз, если плохо себя чувствуешь – оставайся на земле!

Кнэф размазал вытёкшую из носа струйку и озадаченно посмотрел на свою руку, не вполне понимая, почему вдруг тело не выдержало нагрузки: «Яд и противоядие ослабили сосуды? Крови стало тесно?»

– Я сейчас лягу и буду выполнять все твои требования, – примирительно согласился Кнэф.

– Думать надо головой, тогда не придётся делать мне одолжения, заботясь о собственном здоровье. – Амизи указала на лестницу. – И ложись во второй спальне, я не собираюсь бегать на мансарду.

Кнэф скривился: во второй спальне было окно, а он их терпеть не мог. Но спорить не стал – усталость брала своё.

***

Ёфур старался делать вид, что всё нормально, хотя ситуацию, когда с ним никто не разговаривает, трудной назвать нормальной.

«Почему они на её стороне?» – всё гадал Ёфур. Нахождение среди стражей раздражало его, почти сводило с ума этим страшным непониманием, почему между ним – сильным, талантливым и умелым – и девчонкой, вечно сражавшейся на пределе возможностей, но никогда не хватавшей звёзд с неба, вдруг выбрали её.

«Я же сильнее, лучше, хитрее – так почему Бера? – от этих мыслей у него раскалывалась голова. Хотелось кричать от вопиющей, ужасной несправедливости. – Со мной хоть выпить можно и по девочкам пойти, а с ней чего?»

Боясь сорваться, Ёфур ушёл из Стражериума, не заглянув в купальни, и только пройдя несколько сотен метров по улице, понял, какая это была глупая затея: рубашка противно липла к телу и воняла так, что от каждого движения в нос ударяло кислой вонью.

«Всё из-за этих девиц», – Ёфур до крови под ногтями стискивал кулаки.

Ещё и дома вопреки привычке он не набрал воды для купания, придётся таскаться с вёдрами, искать, где согреть воду или мыться холодной.

Всё было плохо, даже улыбки и приветствия гатарцев казались Ёфуру какими-то недостаточными, пресными, словно он только что не спасал их от мучительной смерти в пасти кошмаров.

«Расслабились все, – Ёфур шёл, резко двигая локтями в надежде кого-нибудь задеть, но прохожие вовремя отстранялись, и это тоже его раздражало. – Разок бы волна кошмаров ворвалась в Гатарх, и все вспомнили бы, что сапоги нам лизать должны».

Ёфур жаждал почесать кулаки о какого-нибудь неуклюжего горожанина, и когда светловолосый мужчина задел его плечо, резко обернулся:

– Эй, смотри куда прёшь!

В ярко-голубых глазах незнакомца было нечто такое, что едва не заставило Ёфура отступить. Но прежде, чем это произошло, мужчина склонил голову, пепельного цвета волосы до мочек ушей скользнули вперёд.

– Покорнейше прошу простить мою неловкость, – произнёс мужчина в длинной куртке до середины бедра. – И разрешите в порядке извинения и в благодарность за вашу самоотверженную службу угостить вас кружкой вина или пива.

По первому взгляду незнакомец казался представителем торговых гильдий Катрона, и именно на торгашескую натуру Ёфур списал хищный блеск его ярких глаз.

– Хорошо, – с ленцой отозвался Ёфур и запрокинул голову, сверху вниз поглядывая на богатенького торгаша.

Тот осмотрелся, улыбнулся, указывая вниз по улице:

– А вот и трактир, как удачно всё сложилось.

Ёфура кольнуло беспокойство, и прежде, чем идти за новым знакомцем, он спросил:

– Тебя как звать?

– Ах, простите мою нелюбезность. Лаоро Лиери, – с поклоном представился молодой мужчина, этим утром отрекомендовавшийся Бере как Сарес Сабати.

– Ёфур Арнтьёвский.

Арнтьов был достаточно крупным городом, чтобы торговец таких прославленных гильдий знал его название и догадался, что раз вместо фамилии называется город, то это признак незнания своего настоящего рода. Ёфур ждал реакции, но ни единый мускул не дрогнул на лице Лаоро Лиери.

– Прошу, – повторил тот и снова указал вниз по улице.

Увидев наконец трактирную вывеску с пенной кружкой, Ёфур кивнул и пошёл за дармовой выпивкой, с мстительным удовольствием думая, что хорошо одетому и явно привыкшему к роскоши торгашу придётся потерпеть его вонь.

Ни благообразный уют оформленной деревом и берестяными картинами таверны, ни сладкое вино не помогли Ёфуру избавиться от неприятного ощущения в груди – так инстинкт подсказывал, что с его ясноглазым спутником что-то не так, хотя тот вёл себя совершенно обычно, тоже пил вино, скользил плотоядным взглядом по фигуристым подавальщицам, предложил пообедать.

«Вроде нормальный он», – Ёфур перекатывал на языке довольно хорошее вино и с лёгкой ноткой сожаления вспомнил о Бере: она тоже всегда заказывала или приносила хорошее вино.

Миленькая подавальщица с улыбкой поставила перед ними ароматные свиные рёбрышки с чесноком, сбрызнутые маслом жёлтые клубни картофеля, две тарелки и ложки с вилками и ножами.

– Благодарю, красавица, – Лаоро бросил ей несколько тусклых монет. – Сдачу оставь себе на сладкое.

Лучезарно улыбнувшись, подавальщица упорхнула к следующему столику. Ёфур без зазрения совести первым наложил себе горячие клубни, набросал рёбрышек, где мясо побольше – решил пользоваться ситуацией.

Лаоро рассеянно глянул в окно и тоже положил себе рёбрышек. Ёфур исподволь следил за ним – разделит трапезу или нет. Лаоро поймал его взгляд и тоже стал есть, тщательно пережёвывая и запивая вином. Не пользуясь вилками. Не то чтобы это было что-то из ряда вон, но взвинченному Ёфуру казалось подозрительным: в торговые гильдии Катрона даже потомственных гильдейцев принимали только после экзамена, куда входили и хорошие манеры. Так рассказывала Бера.

Лаоро Лиери свободно ел руками и выковырял ногтем застрявшее между зубами мясо.

Чуть расслабившись, Ёфур стал чаще прихлёбывать вино и даже потребовал у расточавшей улыбки подавальщицы ещё кувшин вина, который Лаоро безропотно оплатил.

«Не просто так он сорит деньгами», – заключил Ёфур и продолжил есть и пить, ожидая начала серьёзного разговора, ведь он как никто знал: бесплатно едой и выпивкой не угощают.

Новый знакомец – Ёфур сомневался, что тот назвал подлинное имя – не спешил переходить к делу. Снова посмотрел в окно и, откинувшись на стенку позади скамьи, принялся вытирать пальцы не слишком чистым платком. Ёфур, обтерев руки о край стола, отклонился на спинку своей скамьи.

С минуту они мерились взглядами. Лаоро медленно заговорил:

– Думаю, я не напрасно столкнулся сегодня именно с тобой, Ёфур Арнтьёвский. Сами боги желали этой встречи.

Ёфур неопределённо хмыкнул. Лаоро чуть прищурил глаза:

– Я хочу предложить тебе сделку.

– Я дорого беру.

– Мне есть чем платить. – Хлопнул увесистый кошелёк на поясе, Лаоро подался вперёд, опёрся на жирный край стола и сцепил пальцы под подбородком. – Я хочу знать, какие именно части Пустоши патрулировал ваш отряд последние недели и какие будет патрулировать впредь.

Ёфур едва не отшатнулся от него, с трудом удержал тело вальяжно откинувшимся на спинку, а у самого сердце забилось чуть не вдвое быстрее.

«Контрабандистов мне только не хватало», – ошарашено подумал он. Лаоро мало походил на контрабандиста, но он мог быть из их главарей, а то, что Ёфур видел его лицо, ставило под угрозу саму жизнь Ёфура.

Контрабандисты Гатарха – это были совсем отчаянные ребята, куда отчаяннее самых отвязных контрабандистов других стран: эти сумасшедшие выходили в Пустошь одни, без доспехов, без охраны, порой даже без вьючных животных, ведь чем плотнее концентрация живого, тем выше вероятность столкновения с кошмарами.

В мёртвой земле эти безумцы откапывали осколки доспехов богов и чешую драконов, защитная броня из которых очень ценилась и преступниками, и царями. В Пустоши можно было отыскать и драгоценные, и зачарованные камни, светящуюся посуду богов, слитки золота из давно разрушенных сокровищниц, сильнейшие яды, проклятое оружие, одной царапины которого достаточно, чтобы отправить к берегу мёртвых.

Липкий пот проступил на лбу и висках Ёфура.

Лаоро улыбнулся:

– Я не контрабандист, ты не подумай.

– А что я должен думать? – глухо прорычал Ёфур и подался вперёд, уже понимая, что согласится на любые условия голубоглазого незнакомца, но всё же надеясь выторговать достойные условия найма.

– Мм. – Лаоро развёл руками. – Ну, например, что я хочу проверить, всё ли чисто с вашей группой.

– Чисто. – Ёфур промочил пересохшее горло вином.

– Разве? А мне казалось, ваша группа значительно чаще остальных уходит на новые участки патрулирования.

Пожав плечами, Ёфур хлебнул ещё. На самом деле ему тоже так казалось, но показывать это чужаку он не собирался:

– Не замечал.

– И тем не менее это так, – вкрадчиво уверил Лаоро. – А я за щедрую плату лишь желаю знать, куда ваш чародей направляет группу.

– Это бабоподобное недоразумение? – хмыкнул Ёфур и уловил, как на миг потемнели глаза Лаоро, словно его такое обращение задело, хотя Ёфур имел в виду не только женский дар Кнэфа, но и моду его страны, по которой мужчины носили запашные юбки.

«А ведь прежде я не задумывался, что нас направляет Кнэф», – вдруг понял Ёфур, лицо его чуть вытянулось, и заметив эту перемену, Лаоро слегка улыбнулся:

– Да-да, я просто желаю знать, куда он хочет вас завести. Если это опасно – тебе выгодно со мной сотрудничать. Если он хочет получить прибыль – неплохо будет его подстричь. – Лаоро сделал пальцами движение, как у ножниц.

А Ёфур отпил ещё вина, поражаясь тому, что не подумал об их странных перемещениях прежде. Ведь место дежурства чаще определяют именно чародеи, как и направление полёта. Ёфур не воспринимал Кнэфа серьёзно из-за его дара, и теперь кусал локти, что не припёр чародея к стенке. Да поздно сожалеть: раз Лаоро настолько осведомлён о делах Стражериума, у него есть ещё осведомители, которые не дадут Ёфуру получить всю прибыль самому.

Мысленно выругавшись, Ёфур кивнул:

– Я слушаю твоё предложение.

– Люблю деловых людей. – Лаоро чуть подался вперёд и разъяснил что и за какую цену он хочет от Ёфура.

Тот слушал, невольно думая: «Вот Кнэф, вот стервец. Ни за что бы не подумал, что этот размалёванный тихоня способен на что-нибудь серьёзное… все они, южане, подлые твари».

***

В первые годы рекрутства Бера отучила парней уступать ей первенство в купании, а постольку ей всегда хватало здравого смысла с ними не купаться, мылась она последней.

Переодевшись в чистую одежду, Бера прошла по галерее, даже не взглянув на серые сферы доспехов, и вышла на дорожку.

Об экстренном вылете напоминала только чуть большая плотность стражей и слуг на дорожках. Сбоку доносилось постукивание деревянных мечей.

«Может, кто из оставшихся на земле решил потренироваться, раз всё равно здесь», – рассеянно подумала Бера. Её всегда смущали эти общие сборы: согнать стражей со всего города, а отправить в дело едва ли половину.

«С другой стороны, – продолжала рассеянно думать Бера. – Возможно, при созыве ещё не знали точный размер волны. Или проверяют нашу боевую готовность, не зря же сроки прибытия фиксируются, а сильно задержавшихся отчитывают за нерасторопность. Впрочем, возможно, главы Стражериума рисуются перед горожанами, чтобы все помнили – мы их защищаем».

Отец Беры придерживался последней версии и порой шутливо предлагал дочери выяснить правду у её достопочтенных начальников. Бера никогда не позволила бы себе подобной дерзости… да и не хотела знать, если отец прав – Стражериум и всё, что с ним связано, даже теперь для неё покрыто флёром романтики.

Впрочем, не настолько, чтобы считать стражей идеальными и удивляться тому, что у некоторых горожан и горожанок есть веские причины ненавидеть некоторых стражей.

Один из дежуривших у ворот слуг отделился от приятелей и направился к конюшням. Бера потуже затянула пояс и поморщилась от урчания в животе.

«Вот чего не хватает Стражериуму – так это пары хороших таверн», – вздохнула Бера.

Тут была трапезная для рекрутов, которые не могли позволить себе питаться в городе, но одного обеда там хватило Бере, чтобы понять – её желудок слишком изнежен для столь простой, непритязательной и жёсткой пищи. А ещё там клали слишком много острых специй.

– Бера…

Вздрогнув, она обернулась: Ластрэф, щурясь от солнца, странно на неё смотрел. У неё упало сердце: «Он меня жалеет. Знает о ситуации с Ёфуром и теперь преисполнен сочувствия».

– Что? – сердито спросила Бера.

– Хотел сказать, что не боюсь встать с тобой спиной к спине. Ты – настоящий страж.

Сердце Беры дрогнуло, и вместо отповеди о том, что ей не нужна жалость, она опустила взгляд и тихо спросила:

– Все уже знают, да?

Большая горячая ладонь опустилась на её плечо:

– Странно было бы, если бы не знали, тут и у стен есть уши… Я почти уверен, что Ёфур так не думает, ну или думает не настолько плохо. – (Бера прикусила губу, её раздражала роль нежной девицы, но услышать опровержение слов Ёфура от соратника она слишком хотела). – Уверен, это Амизи его надоумила, она… Она очень соблазнительная женщина, и я знаю многих стражей, которые ради её благосклонности готовы на любую подлость, а между вами двумя всегда искры летели, как меж двух наточенных клинков. Я просил Гаруна не причислять её к нашей девятке, только он упёрся, что чародей и стражница должны работать в паре, ну и эту пришлось с ним назначить.

Сбросив с плеча руку Ластрэфа, Бера скрипнула зубами: «Опять этот Кнэф, везде он. Помог, но из-за него приходится с его землячкой бешеной уживаться». Она чувствовала, как гнев разливается жаром по лицу, но ничего не могла с собой поделать. На самом деле Бера ничего не имела против наряжающихся и думающих только о мужчинах девушках, но в Амизи это, по её мнению, было слишком выпячено, сконцентрировано до болезненности, и Бера решительно не понимала, как пустоголовой девице вроде Амизи доверяют жизнь и спасение людей.

Пустоголовость же Амизи для Беры в первую очередь выражалась в чрезмерной озабоченности внешностью и постоянном кокетстве. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что Амизи самая экстравагантная и кокетливая чародейка Гатарха: остальных, куда более бедных и менее благородных по происхождению, ломали и подстраивали под правила старейшие Чарума – те ещё блюстительницы нравов. Только Амизи заручилась поддержкой старичка-чародея из руководства и с его помощью избегала наказаний.

– Можно проводить тебя до дома? – Голос Ластрэфа вырвал Беру из раздражённых мыслей об Амизи.

Слуга уже привёл Искру, и пегая кобылка весело перебирала копытами, предвкушая разминку.

– Только сразу предупреждаю, я пеший, – добавил Ластрэф и почесал затылок под чалмой.

– Не сегодня, – качнула головой Бера, и чуть влажные пряди волос качнулись по её спине.

– Уверена? – Ластрэф пристально смотрел ей в глаза.

И Бера вдруг пожалела, что между ними так и не проскочило искры страсти. Улыбнувшись, она снова покачала головой:

– Поверь, я не так уж огорчена, как может показаться: я рада, что истинное лицо Ёфура открылось сейчас. Да, его слова сильно меня задели, но нечто подобное я слышала и до поступления в рекруты, и рекрутом и даже стражем.

– Но то говорили посторонние, а с ним… – Ластрэф прикусил губу.

И волна горячего румянца снова окатила лицо Беры.

«Не стоило и надеяться, что о наших отношениях никто не узнает, – с тошнотой подумала она. – Главное, чтобы до отца слухи не дошли, вот тогда будет действительно страшно». От этой мысли её обдало холодом: после такого позора её точно замуж выдадут, и хорошо, если не за Ёфура.

– Спасибо за поддержку, – несколько раздражённо произнесла Бера. – Но мне надо торопиться: родителям наконец удалось сговорить брату невесту, там свадьба, а я тут…

С лёгкой улыбкой Ластрэф покачал головой:

– Ну что ты за человек, Бера? Надо было попросить оставить тебя на земле. Свадьба – это очень важно.

– Но это же не моя свадьба, – рассмеялась Бера и запрыгнула в седло своей низкорослой лошадки. – Впрочем, ради сражения с кошмарами я бы и со своей сбежала.

– Хорошо тебе погулять, – вскинул руку Ластрэф. – Передавай пожелания плодородия и богатства молодожёнам, пусть их путь будет долгим и счастливым.

– Обязательно передам, – кивнула Бера, обрадованная тем, что Ластрэф, кажется, успокоился в отношении неё, и дала Искре шенкелей.

Но понадобилось некоторое время, чтобы Бера осознала, как успокоил её этот простой разговор, эта ненавязчивая забота.

«Ластрэф отличный парень», – Бера улыбнулась.

Она скакала по Гатарху, и ей, как и другим стражам и чародейкам, улыбались, махали и выкрикивали благодарности.

«Всё же я на своём месте», – с лёгкостью в сердце думала Бера, но в глубине этого сердца поселилась тревога: если её место среди стражей зависит от Кнэфа, не станет ли он следующим оружием в борьбе Амизи против неё?