Глава 9. Затишья и бури
Музыка и весёлые голоса слышались аж за три дома.
«Свадьба удаётся», – Бера въехала на задний двор. Искра храпела, била хвостом и резко переступала ногами, выпрашивая ещё прогуляться.
Хмельной конюх умильно блестел глазами в сторону кобылки. Бера нахмурилась:
– Искру хорошо выгуливают? – строго спросила она, не спеша сбрасывать поводья в мозолистые руки тощего сутулого мужчины.
– Конечно, младшая хозяйка. – Конюх икнул и, краснея, прикрыл рот ладонью. – Простите.
Покачав головой, Бера всё же бросила ему поводья и спешилась. Искра укоризненно посмотрела на неё через плечо и хлестнула по рукам длинным хвостом.
«Мало ей дают размяться», – Бера проводила взглядом гарцующую вслед за качающимся конюхом кобылку.
Взрыв хохота оторвал её от мыслей о недобросовестном конюхе – он ей с самого начала не понравился, но тогда она списала это на привязанность к прежнему их работнику Тонгу, наконец скопившему деньги на переезд на юг.
Бера направилась к дому. Мышцы её слегка гудели от недавнего напряжения, но сражение взбодрило достаточно, чтобы с честью выдержать целый день в платье. Она скользнула в один из запасных входов и в украшенном цветами коридорчике столкнулась с новенькой служанкой.
– Хозяин велел узнать, в порядке ли вы, – пролепетала та, благоговейно тараща светлые глаза.
– В полном, – кивнула Бера. – Позови Каталику, мне нужно уложить волосы.
Восторженная девчонка умчалась влево, а Бера направилась вправо. Стоило ей войти во внутренний зал, все сразу уставились на неё. Несколько неловкий момент – она почувствовала себя зверем, выставленным на потеху публике. Но спустя миг за неё стали поднимать тосты, и Бера быстрым шагом направилась к себе.
Из толпы гостей вынырнула Дагейд и увязалась за ней. Пухленькую мать Бера заметила только у дверей в комнату и пропустила первой.
– Бера, ну разве можно так с вещами? – та поспешила к брошенному на кровать платью, выпрямила золотой подол, на котором, конечно же, остались складки. – Ну что ты как ребёнок?
– Я торопилась. – Бера расстегнула пояс и стянула с себя рубашку.
Дагейд оглядела платье со всех сторон и, тяжко вздохнув, высунулась за дверь, перекричала музыку и шум голосов:
– Лаира, новое платье, скорее!
«Я как заправская модница – с двумя переменами нарядов», – насмешливо подумала Бера, сбрасывая кожаные штаны. Уловив пристальный взгляд на свои ягодицы, развернулась к зеркалу: на светлой коже темнели довольно чёткие оттиски пальцев.
Бера снова вспомнила лексикон нижнего города.
– Твоей нежной коже не помешала бы мазь из суриджи, – заметила Дагейд. – Я одолжу. Вечером.
– Да, спасибо, будет весьма кстати, – покраснела Бера: мазь из суриджи использовалась для сведения синяков. Когда мать первый раз вытащила ей склянку из своей спальни, Бера удивилась и даже подумала об отце плохо, но случайно услышала родителей за исполнением супружеского долга и поняла, что причин переживать точно нет… ну разве за целостность кровати.
Благоразумно спрятав помеченный чародеем зад в покрывало кровати, Бера стала расчёсывать волосы, Дагейд со второй расчёской уселась с другой стороны:
– Мы тут решили, что на второй день можно пригласить этого твоего… как там… – Она щёлкнула пальцами. – Ёфура, кажется.
– Мам, он мне не подходит. Мы расстались.
– Ох, Бера, – вздохнула Дагейд. – Кто же тебя тогда замуж возьмёт? Ты же всех нормальных женихов распугала. Мы с отцом даже смирились, что придётся отдать тебя за стража.
Бера стоически молчала – по опыту знала, стоит сказать волшебную фразу «не хочу замуж», и начнётся такое, что хоть прах предков выноси.
– Ну ладно, если не Ёфур, может, кто-нибудь ещё? – несмотря на эмоциональную тему, Дагейд расчёсывала Беру очень мягко, нежно, куда нежнее, чем сама Бера продирала свои пряди. – Есть ещё стражи на примете?
Это можно было считать победой Беры: прежде отец соглашался отдать её только в семью торговцев, а брак со стражем… в определённом смысле это должно стать позором их семьи – отдать дочь на сторону, без должной выгоды делу. А среди стражей хоть и встречались представители родовитых семей, но в таком малом количестве, что стражей по определению считали людьми из низких сословий, бедными, часто без роду без племени, искателями удачи. В общем, как ни крути – за стража без вреда репутации могла пойти дочка трактирщика, но не главы торгового дома.
Каталика и Лаира явились одновременно, впустив шум переполненного гостями зала.
– Подождите снаружи, – велела Дагейд, подхватывая нежно-зелёное с золотым шитьём платье.
Девушки выскользнули за дверь. Бера поднялась и наклонила голову. Дагейд помогла надеть платье, развернула к себе спиной и принялась ловко затягивать шнурки.
– И учти – отец видел, что ты умыкнула из погреба его коллекционные вина. Он зол.
Бера снова мысленно выругалась, покорно сказала:
– Это больше не повторится.
– Хах, надеюсь. Просто в следующий раз попроси у меня, я выделю деньги на твои развлечения.
Позабыв о служанках, Дагейд снова схватилась за расчёску, на этот раз за ту, которой орудовала Бера и, прищурившись, вытащила из зубьев рыжую пружинку волоса:
– Что-то не помню в нашем доме рыжих, – задумчиво протянула Дагейд.
– Нет в нашем доме рыжих и не будет, – процедила Бера, снова удушливо краснея.
Её удивляло, что она, услышав пошлейшую шутку приятелей, смеялась с ними, но в некоторых моментах её вот так заливало краской, и она ничего не могла с собой поделать. Возможно, так сказывалось отцово строгое воспитание.
Дагейд протянула:
– Хм, ну да. На юге рыжий – символ зла и продажных женщин, если девчонка рыжая уродится, да с нашим характером – как-то будет не очень… Кстати, тебе настоечка не нужна, ну так, чтобы раньше свадьбы никто не уродился?
– Спасибо, у меня есть, – на этот раз Бера к своей гордости не покраснела.
– Ох, Берочка. – Дагейд крепко её обняла. – Совсем ведь взрослая стала. Очень надеюсь, твои поиски скоро увенчаются успехом.
Бера снова промолчала про «не хочу замуж». Утерев слезу, Дагейд высунулась за дверь:
– Каталика, сюда.
Расцеловав Беру, Дагейд оставила её на попечение служанки, а сама помчалась к гостям.
Бера облегчённо выдохнула и села напротив зеркала, отдавая волосы во власть умелых ручек Каталики.
«Как хорошо, что мама приняла мою сторону, – улыбнулась Бера. – Перед отцом, если что, прикроет… и надо тщательно осмотреть комнату: не хватает, чтобы кто-нибудь ещё нашёл волосы Кнэфа».
И она снова рассердилась на наследившего в её доме чародея.
***
Маленький огонёк лампы мигнул и погас. Кнэф сразу распахнул глаза и сжал под одеялом хопеш. Сквозь ажурную решётку на окнах пробивался тусклый свет уличных фонарей. Кнэфа охватил липкий страх, просочился потом на кожу: казалось, темнота комнаты давит на него, скрывает кого-то внутри себя.
С трудом скосив взгляд, Кнэф увидел дремавшую на длинном сундуке Амизи. Точнее, заметил белевшую в сумраке сорочку, плотно охватившую колено и широкие бёдра, да тусклый отблеск на чёрных прядях.
«Не ушла», – подумал он и скосил взгляд под окно: там дремал лев, песочный бок мерно вздымался. Где-то на улице или дома спала львица. Были ещё запрещённые чары, которые должны обжечь незваных гостей, но всё равно спать в комнате с окном Кнэфу было неспокойно. И от этого тошнотворного страха в его висках снова разгоралась боль.
Он закрыл глаза и попытался успокоиться.
«Пора избавиться от этого страха, – убеждал он себя. – К тому же порой мне удаётся спать в обычных комнатах». Он постарался не додумать мысль, что спокойно спал в комнатах с окнами он только пьяным.
Кнэф дышал ровно, и постепенно сердцебиение его успокаивалось. Усталость наваливалась слабостью на мышцы, охватывала разум. Явь путалась с видениями преддверия сна, окружающий мир менялся, оживал. Кнэф лежал с закрытыми глазами, но сквозь веки видел, как искажается, проминается под действием дрёмы комната, как темнеют и выгибаются стены, шепчутся друг с другом, перетекают, раздвигаются, превращаясь в…
…дворцовую спальню матери Кнэфа можно было преодолеть за тридцать шагов в длину и ширину. В центре идеального квадрата стояла кровать, которой хватило бы места десяти мамам с семилетними сыновьями, не то что одной хрупкой женщине и мальчишке. На золотых столбиках золотой чешуёй блестели змеи. Полупрозрачный голубой полог, отделявший шёлк постели от остального мира, тихо покачивался, как и занавески на высоких, забранных ажурными решётками окнах.
Лихорадка мешала Кнэфу спать. Тяжёлый запах цветов и речной тины раздражал его обоняние. Возле светильников по ту сторону окон гудели комары, и в священной тишине дворца пронзительный звон сгорающих насекомых вгрызался в уши.
Мать Кнэфа задремала, он пытался дышать ей в такт, успокоиться звуком её сердцебиения, которое слышал, прижавшись ухом к мерно вздымавшейся груди. Её кожа казалась ему, разгорячённому болезнью, прохладной, точно шёлк, на котором они лежали.
В полудрёме мать то и дело чуть крепче обнимала Кнэфа, нежные пальцы скользили по его обритому наголо затылку в бисеринках пота. Капельки соскальзывали в её кудри, перекрашенные из непристойно рыжего в благородный чёрный. Кнэфу было жарко от этих волос, опутавших его плечо и щёку, но он не хотел отрываться от матери – и так отец слишком часто забирал её к себе, а сейчас она была в почти безраздельной власти заболевшего Кнэфа, и он благодарил лихорадку за эту победу, за счастье слышать стук родного сердца. И ненавидел удушливые запахи, мешавшие в полной мере ощутить тонкий аромат её кожи – смесь молока и мёда.
Кнэф прикрыл глаза. Его собственное сердце гудело, торопливо выстукивало, гоняя больную кровь, грудь горела и внутри, и снаружи – в местах свежих ритуальных татуировок. «Они скроют наследника от злых духов», – обещал жрец. Кнэф в самом деле перестал видеть серые тени, а жар немного спал.
Только сейчас ему снова мерещились тени, они скользили у окна. Щёлкнула решётка. Мать Кнэфа распахнула густо обведённые даже на ночь глаза. Они показались ему чёрными, словно омуты.
Что-то шелестело у окна. Прохладная ладонь матери накрыла сухие потрескавшиеся губы Кнэфа. Она подалась вперёд и шепнула:
– Не шевелись. Умоляю…
Её голос, напряжение её сильного тела, скользнувшего через Кнэфа, распластывая его на постели и укрывая одеялом – всё это настолько поразило его, ослабленного лихорадкой, что он хотел метнуться за ней, но не смог. Странный паралич охватил тело, и Кнэф лежал в тёмном коконе сбившегося шёлкового одеяла.
– Сколько вам заплатили? – напряжённо спросила мать.
Послышался тусклый выдох, шорох – и всё утонуло в тонком дребезжании комаров. Кнэф ждал ответа на вопрос, ждал возвращения матери. Что-то звякнуло рядом. Зашелестело в отдалении. И снова – только писк комаров.
Страх удушающими волнами накрывал погребённого под шёлком Кнэфа, он задыхался, лихорадка накатывала волнами жара и дрожи. Время превратилось в вязкий тяжёлый кисель, стало самой вечностью, и когда пальцы Кнэфа сжались в кулаки, он не сразу поверил, что тело вновь подчиняется ему.
Дыхание тоже отомкнуло, оно стало тяжёлым, сиплым, топорщило ткань. Кнэф приподнялся на локтях и рухнул в мягкую перину. Дрожащими руками стянул с мокрого от пота лица одеяло.
Голубой полупрозрачный полог весь был покрыт тёмными точками комариных тел, словно кто-то по недосмотру оставил окно совсем открытым.
На этот раз приподнявшийся Кнэф смог удержаться на локтях. Поднатужившись, он оттолкнулся и сел. Соскользнул с высокой кровати и раздвинул полог.
Взвились комары, усилился писк. Застывший Кнэф смотрел на пол и не сразу понял, что перед ним лежит мать. Ему всё казалось, что это сложены подушки и пуфики, багряное полотно или огромная кукла, статуя, служанка – что и кто угодно.
Он поднял взгляд. Решётка на одном из окон была рассечена вертикально, повисла по бокам, точно створки.
В солнечном сплетении Кнэфа свилась змея, он не мог вдохнуть, в ушах зазвенело, стучало барабаном. Он снова посмотрел на пол, надеясь увидеть что угодно другое, кроме матери с перерезанным горлом. Огромная багряная лужа окружала её, будто шлейф, и в ней тонули перекрашенные в чёрный кудри.
Лёгкие Кнэфа сдавливало тисками, рёбра ломало снаружи и изнутри, он пытался кричать, но лишь бессильно открывал рот.
Львиный рык выдернул Кнэфа из тела его-семилетнего, вернул в тёмную спальню Гатарха почти через половину цивилизованного мира от дворца отца. Пальцы сжались на тёплой металлической рукояти хопеша, Кнэф перекатился через содрогавшийся край – подальше от окна. Лев метался и хрипел. Страх на миг ослепил, но Кнэф усилием воли заставил тело подчиняться, ощутил на лице тёплые брызги.
Свет фонарей очерчивал тёмную фигуру сидевшего на подоконнике человека, сверкнул на острие арбалетной стрелы. Лев метался по полу, сотрясая постель, за которой сидел Кнэф. Он спиной ощутил тепло прильнувшей к нему Амизи, по его вискам стекал пот.
Кнэф облизнул губы и ощутил на языке солёно-металлический привкус крови. Всё внутри него требовало задать вопрос «Сколько вам заплатили», но ужас, ворочавшийся змеёй в животе, давил лёгкие, не давая вымолвить роковую фразу.
– Что тебе надо? – сипло спросила Амизи, в темноте протягивая руку под кровать, к лежавшему там метательному ножу.
– Я пришёл за убийцей Бабира, женщина, – глухо отозвался мужчина. – Ты вольна уйти.
– Хорошо, я ухожу, – согласилась Амизи, чуть вытягиваясь вперёд.
Лев конвульсивно содрогнулся и застыл.
– Отойди в угол, – прошипел неизвестный. – И не дёргайся.
– А кто такой Бабир? – За стуком сердца Кнэф почти не расслышал своего голоса.
Человек на окне шумно выдохнул, процедил:
– Это контрабандист, которого ты, больной ублюдок, убил ночью.
– Я не убивал, а лишь нашёл его тело.
– Бабир собирался встретиться с тобой, чародей.
– Я не смог с ним встретиться, – напряжённо уверил Кнэф.
– Ну, я пойду в угол, да? – пробормотала Амизи. – Пока ты меня не пристрелил.
– Иди, но дёрнешься – и снесу твоему хахалю башку.
Кнэф физически ощутил, как Амизи хочет заметить, что неизвестный и так собирается его убить, так что угроза не имеет смысла. Она поднялась, плотно прижимая ладонь к бедру, и стала медленно отступать в сторону.
– Подними руки, чародей, – потребовал человек с арбалетом.
Выпустив из влажных пальцев рукоять хопеша, Кнэф медленно поднял руки. Он мог бы ударить мужчину магией, но это значило нарушить первый чародейский запрет, о чём узнают на первой же проверке, и это верный путь на плаху, даже если ты принц.
«Смогу ли я пройти очистительный ритуал? – задумался Кнэф, не уверенный, что найденное им описание чар в принципе способно стереть с него следы разрушительного воздействия на человека. – Или надёжнее попытаться договориться?»
Всё это было очень рискованно: и уговаривать, и убивать. Если усиление собственного тела ещё можно как-то прикрыть и обосновать невинной постельной шалостью, то взаимодействие с посторонним всегда оставляет яркий след.
– Я не убивал Бабира и так и не узнал то, за что собирался платить, – произнёс Кнэф.
Он чувствовал на себе взгляд Амизи, знал, что она злится.
– Бабир ушёл на встречу с тобой, тебя видели в том проклятом кабаке!
– И видели, как я ушёл оттуда. – Дыхание Кнэфа сбивалось. – Должны были видеть.
– До твоей сообщницы я тоже доберусь, – процедил арбалетчик.
И Кнэф чуть не застонал в голос: всё катилось куда-то не туда. Амизи цокнула языком, он едва успел пригнуться. Мужчина вскрикнул, взвизгнула стрела, решётка хрустнула. На землю громко шмякнулось тело.
– Живой? – сипло спросила Амизи.
– Да. – Схватив хопеш, Кнэф вылез из-под кровати.
– Сейчас избавимся от трупа, и расскажешь, чем ты тут занимаешься, – процедила Амизи.
– Хорошо, – вздохнул Кнэф, судорожно придумывая, что ей соврать.
***
Громкий хлопок разбудил Беру. В какой-то момент весёлого пиршества её усталость переросла в перевозбуждение, и сначала она не могла уснуть, а теперь очень быстро проснулась. Прислушалась, но в доме царила тишина.
Выбравшись из-под стёганого одеяла, Бера покрылась под сорочкой мурашками. На цыпочках прошла по холодному полу к окну. Раскрыла баночку с мазью из суриджи и, приподняв подол, заново натёрла следы пальцев Кнэфа.
«И когда это он умудрился?» – мысленно проворчала Бера, от усталости – совершенно беззлобно.
Намазанную кожу приятно грело. Бера задумчиво уставилась на полный гостевых шатров сад. Статус и состояние семьи предписывали праздновать свадьбу неделю. В первый день – с самими близкими, постепенно вовлекая в пиршество всё более дальних родственников и знакомых. Бере предстоит и свою девятку с тройкой чародеев позвать.
«Как это всё сумбурно», – в который раз подумала она. Бера считала, надо было подготовить всё заранее, в конце концов, были у брата и другие кандидатки в жёны, но родители упрямо считали, что преждевременные приготовления спугнут удачу, да и не хотели позориться в случае, если не смогут выкупить Истар.
– Истар, – прошептала Бера, привыкая к имени теперь уже средней хозяйки дома.
За всё празднество они перекинулись едва ли парой фраз, и вдруг Беру охватило беспокойство – а сойдётся ли она с этой молодой женщиной?
За дверью громко прошлёпали шаги, ещё.
Насколько Бера знала, по традиции в первую брачную ночь дома сохраняли тишину. Родственники невесты спали во внешней части дома и шатрах. Шуметь особо не кому.
«Воры?» – Бера оглянулась на дверь.
Идея была не такой уж безумной: в доме полно посторонних людей, своя прислуга спит, а среди наёмных могли оказаться наводчики. Горячая волна окатила Беру, она на цыпочках метнулась к стойке с оружием и беззвучно сняла короткий меч. Лезвие тускло блеснуло.
Бера была спокойна, ей в какой-то мере даже интересно, чем может кончиться её встреча с грабителями. По венам пробежал голубоватый свет – отголосок чар, укреплявших мышцы. Бера невольно поморщилась: она относилась к тем стражам, которые не могли сдержать подобные проявления в мирной жизни, и стыдилась этого куда сильнее, чем остальные.
Она приоткрыла дверь. Запах увядших цветов, вина, фруктов и перегара ворвался в комнату. Внутренний холл освещало пять масляных ламп и огоньки лампад у праха предков.
Внизу раздался торопливый шелест шагов. Бера подступила к перилам. Рыжие блики на квадратном бассейне на миг её отвлекли. Из-под выступа галереи выскочила светлая фигура в тёмной накидке, за ней ещё одна, но обнажённая. Послышался смех.
Окутанная длинными тёмными прядями Истар обежала бассейн и игриво уставилась на своего новоиспечённого супруга Лария.
Опустив меч, Бера отступила от перил, но уходить не спешила. Оценивающе оглядела жилистую спину брата. Тот стал обходить бассейн, и Истар, улыбаясь, тоже двинулась в сторону, не позволяя приблизиться.
Она была чудо как хороша: полногрудая, с округлыми бёдрами, кожей гладкой, точно у статуи. Длинные густые волосы даже издалека казались тяжёлыми.
«Сильная, здоровая, с хорошими связями. Понимаю, почему родители так хотели её заполучить», – подумала Бера.
Охотясь за женой, Ларий обошёл бассейн, и Бера смогла оценить размер его гордо торчавшего вверх достоинства.
«Хорош, – улыбнулась она. – Я бы убегать не стала… Хотя, его ещё в деле надо проверить. Не подкачай, братишка!»
– Иди ко мне, – пылко прошептал Ларий.
Истар мелодично рассмеялась. Он бросился вокруг бассейна, она тоже. Ларий был быстр, его руки скользнули по трепещущим прядям. Истар взвизгнула. Весело шлёпали по плитам босые ноги.
– Поймаю, – шикнул Ларий, но Истар вывернулась из его рук и, смеясь, бросилась к лестнице на второй этаж.
Бера отпрянула, вжимаясь в стену. Внизу что-то шлёпнулось.
– Не уйдёшь, сладкая, – раздался шёпот. – Моя теперь.
Беру опалило огнём. Звук поцелуев и тяжёлое дыхание манили её, призывали подойти к перилам и заглянуть вниз, на основание лестницы.
И Бера тихо подошла.
Истар стояла на четвереньках, впиваясь пухленькими светлыми пальцами в ступени. Тёмные волосы были намотаны на кулак Лария, и он, склонившись, целовал шею Истар. Больше они не говорили. Ларий вскинулся, огладил её грудь, а затем свой член, направляя его между расставленных ног. Потянул блестящие чёрные пряди, заставляя Истар выгнуться, самой податься навстречу.
Точно завороженная Бера смотрела, как Ларий проникает внутрь, как сжимает белоснежное бедро и притягивает к себе в такт толчкам, и внизу живота Беры стало жарко от этого зрелища. Истар постанывала. Запрокинув голову, жмурилась, шептала что-то невнятно и сама отталкивалась от ступеней.
Ритмичные звуки, стоны и охи, содрогающееся от каждого неистового вторжения женское тело, врывающееся в неё мужское – всё это продолжалось и продолжалось. Стоявшая наверху Бера, тяжело дыша, кусала губу. Между её ног пылал огонь желания.
Ларий задвигался резче. Выпустил волосы и обеими руками ухватился бёдра Истар, притискивая её к себе. Та затрепетала, вскрикнула и стала оседать на ступени, он дёрнулся ещё несколько раз и застонал, запрокидывая голову. Бера даже не смогла отступить, просто смотрела на них. Брат её не заметил, склонился на Истар.
Тяжело дышащая Бера дёрнула головой и нетвёрдой походкой вернулась к себе в комнату. Притворила дверь.
Перед глазами так и стояли неистовые движения тел, в ушах ещё звенели стоны. Бера не помнила, как вернула меч на стойку, очнулась она уже под одеялом, погружая пальцы во влажное, горячее нутро, поглаживая выпуклость в соединении складочек. Свободной рукой она тискала грудь, сжимала чувствительный сосок.
На веках Беры вспыхивали яркие точки, она ритмично двигала пальцами, представляя, как в неё вторгается горячий твёрдый член. Тело её выгибало от нарастающего напряжения, внутри будто звенели струны. Было уже невозможно остановиться. Сипло дыша, Бера высвободила мокрые пальцы и несколько раз надавила на ставшую невыносимо чувствительной, набухшую выпуклость клитора, всё тело пробило судорожным жаром, передёрнуло. И Бера обмякла, в лёгком полузабытьи наслаждаясь отголосками полученного удовольствия.
Ей стало хорошо и спокойно. Она свернулась калачиком, желая удержать сладкую истому в остывающем теле. Бера не хотела замуж, чтобы её выкупили, оторвали от родных, увезли или заперли в доме, передали под власть чужих предков и чужих людей, которых ей придётся считать семьёй, и которые будут вправе распоряжаться её жизнью и её желаниями. Беру бросало в дрожь от всех тех обязательств, что принимала на себя девушка, становясь женой, но сейчас, вновь услышав за дверями тихие постанывания, понимая, что ей, возможно, так и придётся гасить желания тела самой, украдкой, она подумала, что без своего собственного мужчины всё же плохо.