Глава 10. Жизнь и смерть

Незадачливый арбалетчик свернул шею. Впрочем, даже без этого он вряд ли пережил бы торчавший в груди метательный нож.

– Меткий бросок, – попытался подластиться Кнэф, но Амизи так сверкнула на него взглядом, что он потупился.

Они возвышались над трупом. Тихо шелестела трава, подол сорочки Амизи покачивался, а по обнажённой спине Кнэфа ползли мурашки.

– Позовём дружинников? – осторожно предложил он.

– Не хочу разборок, – процедила Амизи.

Кнэф вздохнул. Он тоже считал, что нужно по-тихому избавиться от трупа: закон Гатарха на их стороне, но в его родном Такемете происшествие могли использовать против него, сослать его куда-нибудь ещё, а у Кнэфа дела здесь.

Он покосился на Амизи, особенно отметил её плотно сжавшиеся побледневшие губы.

Льва и львицу она вырастила и выдрессировала сама, выкормила из несмышлёных котят, легко помещавшихся у неё на коленях, сосавших её измазанные молоком пальцы, точно она их мать. Ласковая Тьма светлым пятном лежала возле высокой ограды. Даже Кнэф не мог свыкнуться с тем, что львица больше не встретит его ударом лба в бедро, а лев не будет покушаться на его место на софе, и он не представлял, что чувствует Амизи.

– Надо вывести его отсюда на тачке, – процедила она. – Под животными.

– Изи. – Кнэф потянул её за плечо, попытался обнять, но получил кулаком под дых и отступил, сгибаясь пополам.

– Тачку повезёшь сам, – глухо предупредила Амизи и направилась к задней части дома.

– Прости. – Кнэф поплёлся следом.

Час спустя, в сером предрассветном сумраке, они остановились у крематория. Мокрый от напряжения Кнэф вкатил тачку с трупами в квадратный мощённый плитами дворик. Сердце гулко билось в груди, будто распирало её изнутри, но, чувствуя вину, Кнэф не жаловался. Ручки тачки выскользнули из его влажных ладоней, ножки глухо ударились о камень. Тела дрогнули и остались лежать неподвижно, только покачивалась от ветра кисточка на хвосте Тьмы.

Кутаясь в тёмный плащ, Амизи взошла по крыльцу и постучала в двери.

Кнэф со вздохом прислонился к ограде и уставился на дольки поленьев, сложенных под навесом. Поленница получилась выше человеческого роста. На хранилище угля висел навесной замок.

Дверь открылась, зашуршали голоса. Кнэф проводил взглядом исчезнувшую в крематории Амизи и склонил голову. Выскользнувшая из кожаного ремешка прядь волос щекотно мазнула его по лицу.

«Что же сказать Изи?» – Кнэф потёр лицо. Ему хотелось спать. Спать и проснуться дома, семилетним беззаботным мальчишкой, наконец получившим мать в своё полное распоряжение, но он оставался в Гатархе почти взрослым мужчиной с неизвестным количеством врагов на хвосте.

«Надо предупредить Беру, чтобы была осторожнее», – он зевнул и прикрыл глаза. Казалось, на секунду, но его окликнул скрипучий голос:

– Завози.

Кнэф вздрогнул. Потёр глаза. Вокруг стало как будто светлее.

– Завози. – Невзрачный сторож крематория махнул рукой, и его серая хламида закачалась.

Дверь во внутреннее помещение была уже открыта, внутри – темнота. Подхватив тачку, Кнэф покатил её внутрь, косясь на Амизи. Отрешённо-сосредоточенная, она стояла на крыльце и куталась в плащ.

«Злится», – с этой печальной мыслью Кнэф заехал в тёмное помещение.

За умеренную плату сторож помог ему сгрузить в печи труп контрабандиста, за ним и убитых отравленным кинжалом льва со львицей. Без лишних вопросов полил воды на окровавленные руки Кнэфа и, прижимая медный кувшин к груди, проводил их с Амизи до ворот.

Там она бросила сторожу ещё несколько серебряных монет.

– Это на урны для праха. Будешь болтать – язык отрежу, – тихо пообещала она.

Сторож поспешно закивал:

– Не извольте беспокоиться, прекрасная госпожа, я знаю своё дело.

Кнэфу зудело спросить, откуда у Амизи такие интересные знакомства, но он не решался начать разговор, понимая, что в ответ она начнёт его спрашивать о нападавшем.

В тягостном молчании они с Амизи шли по просыпающемуся городу, её плащ бился о ноги, в руках Кнэфа поскрипывала освобождённая тачка.

– Оставь её в подворотне, – всё так же глухо велела Амизи.

Кнэф рванулся в щель между кривенькими домами, вкатил тачку по склизким отбросам и бегом догнал Амизи.

– Рассказывай, – велела она.

– Решил подзаработать на контрабанде, – солгал Кнэф нервно дрогнувшим голосом. – Выгодное же дело…

– Ты идиот? – Амизи попыталась заглянуть ему в глаза, но Кнэф брёл, склонив голову. Она дёрнула его за кудрявую выбившуюся прядь. – У тебя от матери остались земли, сокровища, родственники в Лиире. Какая контрабанда? Зачем? Что за бред?

– Захотелось, – прошептал Кнэф и осторожно посмотрел ей на переносицу.

Амизи хмурилась:

– Что за информацию ты хотел купить?

Она спрашивала и так, и эдак, но Кнэф твёрдо стоял на намерении приторговывать светящейся посудой и зачарованными камнями. Когда они подходили к дому, он чувствовал себя более усталым, чем после боя с волной кошмаров. Кнэф был уверен, Амизи ему не поверила, лишь отступила на время, и ему было стыдно просить:

– Поспи со мной. У меня.

Амизи вздохнула:

– Можно подумать, у меня есть выбор. – Она первой взошла на крыльцо, ворчливо напомнила: – Если тебя убьют, мне отрубят голову, так что поосторожнее со своей жизнью. Хотя бы ради меня.

– Обязательно буду, – пристыженный Кнэф разглядывал ремешки её изящных сандалий с бисерным узором.

Повесив плащ на вешалку, Амизи легко поднялась на самый верхний этаж, сбросила платье. Кнэф мазнул взглядом по её белой короткой сорочке, запер люк на засов и разделся полностью. Он нырнул под одеяла.

– Нора, – буркнула Амизи, пробираясь к нему.

Она легла на бок, подложила локоть под висок. Кнэф прижался к ней, уткнулся лбом в грудь. Та значительно выросла с тех пор, как он ещё ребёнком прижимался к Амизи. И в то время они были одинакового роста, лежать вместе было удобнее, чем сейчас, когда она стала хрупкой женщиной, а он высоким мужчиной. Но всё равно Кнэфу стало уютно и спокойно, как в те ночи, когда на груди Амизи он находил успокоение от кошмаров, и он мгновенно провалился в сон, не успев почувствовать, что она гладит его по волосам.

***

Свадебное веселье давно подхватило Беру, хмель помог гостям принять её необычное увлечение, и она веселилась наравне со всеми: ела, пила, плясала, водила хороводы, даже снизошла надеть венок из белых цветов – символ девушки на выданье.

Последнее проняло даже увлечённого молодой женой Лария. В одном из танцев он сошёлся с Берой и насмешливо крикнул:

– Глядишь, и тебя сосватаем!

– Яйца отрежу! – привычно отозвалась Бера: брата посылать было куда как проще, чем родителей.

Её настроение омрачила мысль, что эти намёки и предложения придётся терпеть лет до двадцати пяти, и лишь тогда она станет достаточно старой, чтобы иметь право без зазрений совести заниматься своим делом.

Но затем гулявшее в крови вино и головокружительные фигуры общего танца, перезвон музыки, смех и всеобщее счастье снова унесли её разум далеко-далеко, и взлетали под венком волосы, тяжёлый подол расшитого серебром платья бил её крепкие ноги, широкий золотой пояс звенел подвесками, а на груди подпрыгивали охваченные металлом камешки ожерелья.

Танец закончился, и Беру вместе с остальными девушками и женщинами вынесло к столам с закуской. Она подхватила маринованные маслины, схватила кубок с вином. Тёплые пальцы сжали её локоть, а над ухом раздался ворчливый голос отца:

– Пойдём, голубушка.

Разгорячённое сердце Беры рухнуло в пятки, она опустила голову. Затем вскинула на отца невинный взгляд:

– А можно я ещё к женихам присмотрюсь?

– А ты и правда будешь к ним присматриваться? – спросил Катон.

Бера самозабвенно закивала.

– Или будешь присматривать, куда их лучше ударить? – Катон насмешливо изогнул бровь.

«Ладно, ничего страшного, на плацу хуже ругают», – Бера отставила кубок, подхватила отца под руку и направилась с ним к дому. В её сильных пальцах сминаемые маслины источали капельки рассола и сока. А вокруг щебетали и смеялись люди.

Катон наклонился к Бере и, зарывшись носом в белые пахучие цветы, буркнул:

– Боишься, да?

Он перехватил маслину и забросил в рот, очерченный резкими мимическими морщинами. Бера нервно усмехнулась и сгребла оставшиеся маслины в рот. Клацнув зубами по косточкам, сморщилась.

– Угу, – кивнул Катон и выплюнул косточку под куст. – Поставщики напутали, мерзавцы.

Отделив солоноватую мякоть от косточек, Бера не успела сплюнуть последние в траву, – они уже вошли в дом, – так что сжала их в ладони и торопливо попыталась отвести разговор от себя:

– Все зубы можно переломать. Надеюсь, никто из гостей не подавится.

Внутри дома старички обсуждали налоги, политику и ужасных караванщиков. Бера невольно улыбнулась этому брюзжанию, столь далёкому от радости молодых людей и женщин, хохочущих и танцующих в солнечном саду. Правда, среди стариков Бера заметила несколько скучающих парней лет тринадцати-четырнадцати – будущие наследники.

Вежливо всем улыбаясь, Катон провёл Беру в кабинет и затворил массивную дверь.

– Присаживайся.

– Спасибо, я постою, – Бера невольно поёжилась и огляделась, ища, куда скинуть косточки.

Из-за неподобающего девочке, а потом и девушке поведения ей часто приходилось виновато тупить взор перед массивным столом отца или вздыхать среди многочисленных папок с договорами, законами и поправками, расставленными по стеллажам вдоль стен.

За ширмой, скрытый от глаз посторонних, располагался рабочий стол её матери, Дагейд. Обычно родители ругали её вместе, и непривычность ситуации слегка Беру нервировала.

– Садись, в ногах правды нет.

Вздохнув, Бера села на кресло из перекрестий тонких прутьев. Оно было не слишком удобным, хотя удобнее, чем мебель в казармах стражей.

– Думаю, ты понимаешь, о чём я собираюсь говорить. – Катон прислонился к углу стола и сложил руки на животе.

– Понимаю, я виновата, – попробовала Бера образ послушной девочки: в конце концов, она действительно чувствовала себя виноватой за прореживание отцовой коллекции дорогого вина.

На улице особенно громко заиграла музыка, послышался грохот хлопков.

– Ты же зрелая девушка, ты не в том возрасте, когда воруют из отцова винного погреба. Тебе что, мало денег даём?

– Достаточно, – вздохнула Бера.

«Показать, что ли, объяснительную Кнэфа?» – малодушно подумала она, но сразу же передумала.

– Тогда почему моя коллекция пострадала? Кого ты поила?

– Сослуживцев, – повторно вздохнула Бера.

– О хитроумный Герон*, Бера, зачем ты поила этих безродных таким божественным нектаром? Их языки иссохли от дешёвого пойла, они не отличат вина от браги, а ты… ты… – Катон покраснел, сдерживая готовые сорваться ругательства.

Он тоже знал много слов из лексикона нижнего города, но считал своим долгом блюсти чистоту языка дочери, хотя и подозревал, что плохим словам в казарме её уже научили.

– Папуля, прости. – Бера жалобно смотрела исподлобья.

– Замуж тебе пора, – пробормотал Катон. – Хотя бы даже за этого твоего Ёфура.

Беру объяло холодом, она ощутила, как заледенели щёки. Вскочила:

– Ни за что.

– Даже за него? – нахмурился Катон.

– За него – особенно.

– Герон, помоги мне, – закатывая глаза, пробормотал Катон. Беззвучно прошептав несколько фраз, снова посмотрел на Беру. – Ты что, совсем замуж не собираешься?

– А разве не заметно?

Катон решительно подошёл к ней и присел на корточки, сжал её руки, так что косточки от маслин вдавились в ладонь, прошептал:

– Доченька, солнышко моё, ты не понимаешь, на что себя обрекаешь.

– Можно подумать, родители знают, на что обрекают свою дочь, продавая её в чужую семью. А если в мужья достанется извращенец? А если его мать меня возненавидит? Если семья не примет?

– Вот потому-то я и хотел бы устроить тебя в хорошо знакомую семью.

Фыркнув, Бера покачала головой:

– Можно подумать, если в семье будет что-то не так, тебе скажут. Да эти тайны пуще золота хранят. Вспомни Кеврану – её тоже продали в хорошую семью, знакомым, партнёрам по торговле.

Нахмурившись, Катон отвёл взгляд, через секунду вновь посмотрел в лицо Беры и уверенно сказал:

– Это случайность, исключение из правил. Обычно, когда договариваются…

– Муж забил её до смерти, потому что ему что-то там примерещилось, когда он покурил дурной травы. Где гарантия, что хороший мужчина, которому ты меня хочешь отдать, не поступит также?

– Ну, я сильно сомневаюсь, что кто-нибудь способен тебя обидеть…

– Папа, ты прекрасно знаешь, что мои возможности не безграничны, меня можно опоить, можно скрутить, избить или убить.

– То есть ты не доверяешь моему выбору? Не веришь, что мужа я подберу тебе тщательно?

– А мне кажется, вы с мамой готовы отдать меня первому встречному, лишь бы не допустить такого позора – старой девы-солдата в семье.

Катон отпустил её ладони и неохотно отступил к столу. Снова прислонившись к нему, скрестил руки на груди. Заговорил напряжённо:

– Бера, не буду скрывать – твоё поведение бросает тень на всю семью. И я уверен, что ты ошибаешься, просто…

– Не встретила подходящего мужчину, – передразнила его Бера и закатила глаза. – Знаю-знаю, все так говорят: стоит найти того, кто меня как следует оттрахает, и вся дурь из головы…

Она осеклась от вида округлившихся глаз отца. Приложила ладонь к губам:

– Ой, прости, папа, я не то… не это имела…

Тяжело сглотнув, Катон севшим голосом произнёс:

– Бера, твои безродные друзья плохо на тебя влияют…

– Вообще-то это мнение моих подруг, – пробормотала Бера.

– К концу года ты выйдешь замуж. Нравится тебе это или нет.

– Но папа…

Он стукнул кулаком по столу. Лицо наливалось кровью:

– Я сказал, что ты выйдешь замуж к концу года. Согласен даже на стража. Кого хочешь выбирай, но чтобы муж был. Или я выберу его сам.

– Я на службе! – подскочила Бера.

– Ничего, я поговорю с Гаруном, он войдёт в положение.

Сердце Беры лихорадочно колотилось, она не была уверена, что глава стражей встанет между ней и семьёй – для него узы крови священны не менее служебных.

– Конец года через полтора месяца, – потерянно произнесла она.

– Значит, тебе стоит поторопиться с поиском мужа. Хотя у меня есть несколько кандидатов.

– Но папа…

– Сейчас ты только на словах об этом самом, а потом спутаешься с кем-нибудь из своих солдафонов и опозоришь семью, прогневаешь предков, и нам удачи в делах не будет. Неет. – Он пригрозил ей пальцем. – Кровь в тебе горячая, надо тебя пристроить, пока не случилось непоправимого.

Бера чуть не брякнула, что непоправимое случилось давно, но вовремя остановилась – тогда за Ёфура сватать начнут.

– А давай не до конца этого года, а до конца следующего? Пап… – Голос Беры дрожал от охватившего её ужаса.

Она собиралась упасть в ноги Гаруну и просить защиты, но если он не согласится, а мать пойдёт на поводу отца, срок до конца года мог стать реальным.

– Ну пожалуйста, – Бера молитвенно сложила руки. – Это же такое сложное дело, не хочу торопиться, не хочу сделать неправильный выбор.

О том, что она вообще замуж не хочет, Бера решила молчать – пока надо отсрочить страшное, а через год, глядишь, отец успокоится, одумается.

– У тебя было достаточно времени, чтобы всех хорошо узнать.

– Но я не рассматривала их как мужей.

– С кем не страшно встать спиной к спине в бою – тот и хороший муж.

– Пап, да таких человек тридцать наберётся, не за всех же замуж выходить.

Катон призадумался. Бера молилась, чтобы он поменял решение или хотя бы смягчился.

В дверь постучали.

– Войдите, – позвала Бера.

Отец грозно воззрился на неё, но она пожала плечами. Заглянул высоченный сторож Варра, пробасил:

– Молодая хозяйка, к вам давешний гость. Говорит, срочно.

– Из Стражериума? – Бера сделала несколько шагов к двери.

– Мы разговариваем, – сердито напомнил отец.

– Да, – кивнул Варра, и заплетённые в косички волосы качнулись.

– Извини, папа. – Шмякнув косточки на стол, Бера подхватила тяжёлый подол и рванула к двери, Варра едва успел отступить.

Окрик отца утонул в музыкальных руладах. Бера почти бегом пересекла наружный холл, выскочила на крыльцо. К воротам она неслась так, словно её вызвали останавливать волну кошмаров. Сердце её колотилось как сумасшедшее, в голове аж звенело от ужаса.

«Отец не посмеет!» – Бера вдруг почувствовала себя маленькой беззащитной девочкой. Такой она по сути и была, ведь до двадцати пяти лет её жизнь принадлежала родителям, и только их попустительство давало ей свободу.

Она повалилась на приоткрытую створку, длинный подол запутался в ногах, зацепился за перемычку низкой ступени, и Бера вдруг потеряла опору. То есть она, конечно, могла выровняться, но хмель и непривычное, тяжёлое от украшений платье мешали, а в следующий миг она оказалась на сильной руке. Звякнуло стекло. Та же сильная рука притиснула Беру к широкой груди, и в её поле зрения оказались рыжие кудри.

– Кнэф, – прошипела Бера, толкнула его в живот и ощутила под зелёной рубашкой выпуклости чешуйчатой брони.

Опустив взгляд, она обнаружила на Кнэфе широкий пояс с металлическим пластинами и, помимо привычного зачарованного кинжала, ещё и хопеш. В руках Кнэф держал корзину с бутылками вина.

– Ты вроде говорила, что отец убьёт тебя за вино, – торопливо начал Кнэф.

Он был бледен и опять как-то помят, хотя глаза подведены идеально.

– Ты только из-за вина притащился? – Бера задёргала ногой, распутывая подол.

– Нет, дело совсем… – Кнэф качнул корзиной. – Я должен сказать…

– Бера! – Катон с вытаращенными глазами встал в дверном проёме. – Надеюсь этот молодой человек твой жених!

– Я упала! – чуть не взвыла Бера.

– Я вино принёс. – Кнэф поставил её вертикально и протянул Катону корзинку. – Простите, что позаимствовал ваши…

Катон стиснул его плечо и потянул внутрь.

– Папа, это не то, что ты подумал…

– Он обнимал тебя на глазах у всех улицы. – Лицо Катона побагровело.

– Это были дружеские объятия. – Бера пихнула Кнэфа в живот и ушибла локоть о броню.

– Исключительно дружеские, – закивал Кнэф. – Я только должен сказать ей пару… нам надо обсудить дела Стражериума…

Варра переминался с ноги на ногу. Катон тяжело дышал, переводя взгляд с мертвенно-бледной Беры на осунувшегося Кнэфа, всё ещё протягивающего корзинку с вином.

– Точно случайность? – с подозрением уточнил Катон, меряя Кнэфа придирчивым взглядом.

– Мы едва знакомы! – Бера смотрела на отца, но краем глаза подмечала, не идут ли к ним гости, потому что если появятся свидетели… Ей страшно было подумать, что тогда случится.

Пурпурным пятном показалась фигура Дагейд, и Бера уже надеялась, что вдвоём с матерью они усмирят отца и сбагрят Кнэфа, но тут Варра пробасил:

– Он вчера у нас был. Ночью.

«И как я могла подумать, что родители оставят дом только на меня?» – лицо Беры стало белым, точно полотно. Но она быстро справилась с собой и смело уверила:

– Да, он приходил за вином. Просил одолжить на важную встречу. Я не могла отказать его высочеству.

У Катона дёрнулась бровь.

– О чём воркуете? – Дагейд с обворожительной улыбкой подхватила мужа под руку, переплела свои пухленькие пальцы с его длинными и тонкими. – Я мама Беры – Дагейд, а вы?..

Бера надеялась, что пытливое любопытство матери не слишком очевидно Кнэфу и отцу. Честно говоря, Бера сейчас с удовольствием заперлась бы в погребе или вылила на себя бочку ледяной воды. Ну или побежала бы с кошмарами сражаться.

«Это какой-то ужас», – подумала она и подняла мученический взгляд к прозрачной синеве ясного неба.

– Приветствую вас именем солнца, премудрая Дагейд, в этот славный день нашего знакомства. Пусть властители судеб принесут удачу и счастье вашей семье, а линия вашего рода не иссякает в веках. – Кнэф чуть качнул головой. – Сын солнца, земли и воды, укротитель пустыни и наследник плодородного ила Великой Реки Кнэф Такеметский счастлив назваться вашим другом.

Бере захотелось отодвинуться от него подальше – такой напыщенностью сквозили все эти обращения и титулы. У Катона подёргивалась бровь, а в тёмных глазах застыло непонятное выражение. Дагейд несколько неестественно улыбалась, глядя на трепещущие на ветру рыжие кудри Кнэфа.

«Надо было его сразу убить», – запоздало подумала Бера.

______

*Герон – бог торговли, которому поклоняется семья Беры.