Глава тридцать вторая: Венера

Глава тридцать вторая: Венера

В субботу я безупречно играю роль «раскаявшийся послушной жены», периодически изображая попрыгунью-стрекозу, которой очень повезло с муравьем. Буквально заглядываю Олегу в рот и при каждом удобном случае спрашиваю его мнение обо всем на свете. Даже хорошо, что мне всегда было наплевать на мнение его друзей и можно абсолютно спокойно реагировать на разные ужимки по этому поводу, в особенности от Маши, которая, как я уже поняла, в своей семье единственный мужик с яйцами. Олег, конечно, весь в своей «всепрощающей» роли - иногда смотрит на меня с умилением, иногда с подчеркнутым пренебрежением, но при этом ведет себя подчеркнуто ласково, ни на минуту не давая повода усомниться в том, что все это у нас показное.

Но во всей этой показухе и игре в «счастливое воссоединение» есть один огромный плюс - свежий воздух положительно действует на мое самочувствие. Здесь, вдалеке от города, даже морозный декабрьский воздух ощущается на языке какой-то утонченной сладостью, и я жадно глотаю его, чтобы надышаться впрок.

Много гуляю, пользуясь тем, что тошнота и плохое самочувствие впервые за все эти недели отступают, и можно спокойно дышать полной грудью. Олег, к счастью, не ходит за мной следом. Отчасти, потому что постоянная слежка не очень хорошо скажется на образе нашего милого, вспыхнувшего с новой силой счастья, отчасти, потому что отсюда мне все равно некуда бежать - поселок абсолютно закрытый, сюда не заезжают случайные машины, и до трассы пешком минут тридцать. Даже если бы я настолько сошла с ума, чтобы бежать безоглядно в снег и в мороз, без денег и телефона, Олег запросто меня догонит. Единственное, чего я таким образом добьюсь - дам ему повод не выполнять наш договор и, возможно, окажусь в больнице со сломанным носом или трещинами в ребрах.

И с выкидышем.

Оглядываюсь, убеждаюсь, что отошла достаточно далеко от дома, провожу ладонью по низу живота, но быстро себя одергиваю и возвращаюсь.

Захожу внутрь теплой кухни, где - слава богу! - приятно пахнет чаем с бергамотом и лимоном. Марина как раз выставляет на винтажный поднос красивые чашки из фарфорового сервиза. Вчера весь вечер рассказывала, что это наследство бабушки Алексея, и тыкала пальцем в клейма мастера на обратно стороне.

— Можно? - Я протягиваю руки к чашке, которую она собиралась ставит последней.

Марина улыбается, наливает в нее чай из заварника с витиеватой крышечкой из того же набора. Ставит передо мной и подвигает ближе корзинку с профитролями. После небольших колебаний беру один, откусываю и с радостью чувствую незамутненную тошнотой сливочно-кокосовую начинку.

— Очень вкусно, - хвалю Марину. - Спасибо большое.

— Это из ресторана, - легко и небрежно признается она. - Я только в микроволновку запихнула на минуту, чтобы казались теплыми. Готовить я умею только чай.

— Чай тоже ничего, - пытаюсь выглядеть дружелюбной.

— Я бы тоже от него свалила, если бы узнала, что он таскается с той драной шлюхой.

Марина так резко меняет тему разговора, что мне нужно время сообразить - это она уже не о выпечке и заварных пирожных, а о моем муже.

— Видела их вместе, - даже не пытаясь понизить голос, продолжает Марина, хотя я даже отсюда слышу чьи-то шаги в коридоре. - Хотя, конечно, она в шикарных тряпках и на руке «гвоздь», но, как говорится, можно вывезти бабу из колхоза, но колхоз из бабы вывезти невозможно.

— Я не очень понимаю… - Мне тяжело изображать растерянность, особенно после недавней встречи с Ритой. После ее откровений никакая правда Марины уже не может звучать шокирующе.

Видимо, у меня получается удачно, раз Марина смотрит на меня с откровенной жалостью. Но все-таки расшифровывает:

— Он с Викторией таскается. Бывшей бабой Макса. Кстати, - она задумчиво откусывает край пирожного, морщится и кладет его рядом на стол, - странно, что его нет. Обычно Олег всегда приглашает его на такие посиделки. И так скука смертная, так еще и не на чей симпатичный зад попялиться.

С момента приезда сюда я только то и делала, что каждую секунду тренировала характер и давила желание показать им всем, как они мне омерзительны и противны, потому что эти люди целиком и полностью из мира Олега. В моей реальности с нормальными, пусть и странными проявлениями любви и радости такие бы просто не выжили.

Но слова Марины буквально за секунду превращают мои мысли в вязкое, скользкое месиво из злости, паники, боли и воспоминаний о ежедневных кошмарах, в которых Меркурий возвращается в мою жизнь… в цинковом гробу обугленным, бесформенным, абсолютно не похожим на останки человеческого тела куском мяса.

— Я ничего не знала, - говорю сквозь нервно сжатые губы еле способным шевелиться языком.

— Да ладно. - Марина вполне искренне вытаращивает глаза, а потом, как будто ее вдруг заели угрызения совести, еще ближе подталкивает тарелку с профитролями.

Замечаю, что у нее подрагивают пальцы, когда ни с того ни с сего наваливает себе в чашку несколько ложек сахара с горкой, размешивает так старательно, что ложка беспощадно гремит о стенки винтажной чашки, а чай расплескивается на блюдце.

— Ты что, правда ничего не знаешь? - Она продолжает искать оправдание своей болтливости вместо того, чтобы хотя бы попытаться извиниться или, на крайний случай, увести разговор в безопасное русло. - Все знают, что Олег… он… ну…

— Заводит любовниц? - предлагаю свою версию названия тому, что Марина никак не может произнести вслух.

— Ага, - неловко соглашается она и снова громыхает чайной ложкой.

В конце концов, этот звук так меня утомляет, что я усилием воли перехватываю ее руку и заставляю положить проклятую ложку на край стола.

— Слушай, я правда думала, что ты в курсе. Это же у них типа норма - иногда заводить свежих девок и жарить их для тонуса и здоровья.

Она нарочно говорит обобщенно, чтобы гнусное поведение Олега казалось не таким уж и гнусным на фоне общей температуры по больнице. Типа, если все его друзья ходят «налево», измена автоматически превращается в такое же обыденное событие, как посещение спортзала и бильярдной.

— Но Виктория… - Марина снова выпучивает глаза. Несмотря на то, что уже и так наболтала лишнего, ей все равно зудит покопаться в чужом грязном белье. Как будто их с Машей мужьям автоматически прощаются их загулы с эскортницами или клубными «давалками», а вот поступок Олега - настоящая жесть. - Слушай, на твоем месте…

— … но ты не на моем месте, - перебиваю я и подчеркнуто холодно насыпаю ей в чашку еще пару ложек сахара. Наверное, теперь этот концентрат можно смело использовать вместо бетона для кладки кирпичей. - Или претендуешь?

Я рассчитываю увидеть, как она подавится заварным пирожным, но этого не происходит. Вместо того, чтобы сказать все, что обо мне думает, Марина сначала долго и пристально на меня смотрит, а потом усмехается. Я не могу знать, о чем она думает, но выглядит как кошка, которую поймали за кражей сметаны и которой на этот факт абсолютно все равно.

— Зачем мне твой муж, если у меня есть свой, - говорит скорее чтобы не создавать неловкую паузу. Когда люди пытаются оправдаться, это значит, они чувствуют себя виноватыми или, наоборот, несправедливо оболганными.

— Но не такой богатый и не такой эффектный, - точно таким же тоном отвечаю ей. - Не стесняйся, можешь сказать, что я просто грею для тебя местечко.

Уверена, именно это она бы и сказала, но в эту минуту к нам заходит Олег собственной персоной. Становится сзади меня и, когда кладет обе ладони мне на плечи, я все равно невольно вздрагиваю. На этот раз в его жесте нет ни намека на садистское желание причинить боль, но мое тело уже знает, как легко он переходит от одного к другому.

— Не помешал девичьим посиделкам? - спрашивает он и тянется ко мне открытым ртом, когда я, чтобы занять руки, хватаю пирожное.

Осторожно, самыми кончиками пальцев, впихиваю его ему в рот и быстро одергиваю руку. Марина пристально за нами наблюдает, разве что не облизываясь от зависти. Так и подмывает сказать ей, что пусть забирает его ко всем чертям, заодно и узнает, что такое «настоящая любовь». Но я должна доиграть до конца.

— Марина как раз рассказывала, как любит своего мужа, - говорю максимально елейным тоном, на который вообще способна. - У них с Алексеем просто идеальные отношения. Даже спустя столько лет.

Олег лениво посмеивается, как будто из всех нас только ему на самом деле известны все подводные камни семейных течений его приятелей. Возможно, Марина уже на что-то намекала? У нее было достаточно времени в мое отсутствие, чтобы попытаться повыгоднее себя презентовать - и тогда реакция Олега абсолютно логична. А, может, они уже успели «подружиться жидкостями»?

Я так резко дергаюсь, что все-таки опрокидываю чашку - и чай разливается по столу, капая с края тонким ручейком.

— Мне что-то… не хорошо, - закрываю рот ладонью, ругая себя за то, что так до конца и не научилась держать себя в руках и контролировать реакции тела.

— Еще бы, - Олег удерживает меня на месте, стальными клещами вдавливая пальцы в плечо.

Господи, если не отпустит - меня стошнит прямо на стол.

— Этой гадостью запросто отравиться, - ворчит он, нервно отодвигая тарелку подальше, почти что под нос к оторопевшей Марине.

— Они абсолютно свежие, - без особой уверенности оправдывается она. - Я тоже ела и все нормально.

Я не могу видеть выражения лица Олега, потому что он все еще стоит у меня за плечом, но, глядя на Марину, можно догадаться, что он явно беззвучно посылает ее куда подальше вместе со всеми угощениями.

И, к огромному моему облегчению, наконец, сам ведет в туалет.

Сидит рядом на корточках все время, пока меня выкручивает наизнанку тем немногим, что мне каким-то чудом удалось задержать в желудке за эти несколько дней. Правда, когда я отрываюсь от унитаза и иду к умывальнику, чтобы сполоснуть лицо, в зеркальном отражении на лице моего мужа написано полное отвращение. Он даже на мои ноги не смотрит с таким презрением, с каким прямо сейчас наблюдает за моим жалким положением.

— Тебе нужно в больницу. - Олег поднимается и протягивает мне сдернутое со стопки полотенце.

Хорошо, что можно спрятать в нем весь ужас, который в эту минуту точно написан у меня на лице. По коже как будто прокатываются невидимые железные шарики, парализуя мышцы короткими ударами тока.

— Я уже в порядке, - стараюсь, чтобы голос звучал максимально спокойно. - Просто… ты же знаешь мои отношения со сладким. Не нужно было их есть, но Марина очень настаивала. Зачем-то соврала, что готовила сама.

Олег презрительно дергает уголком рта. Для него подобные ее выходки точно не в новинку. Что между ними было, пока я пыталась жить нормальной жизнью? Как далеко зашло? Можно ли мне попытаться каким-то образом убедить ее забрать себе это чудовище в обмен на помощь мне?

Я сразу выбрасываю эти мысли в мусорную корзину. Никто, абсолютно никто из круга Олега не может быть на моей стороне, потому что они все примерно такие же ненормальные и испорченные деньгами монстры, как и он сам. Просто кто-то не такой явный. Хотя… Вряд ли мы с Олегом производит впечатление пары «Палач и Жертва», так же могут жить и остальные его приятели.

— Уверена? - Олег подходит, щупает мой абсолютно холодный лоб. - Ты выглядишь очень бледной.

— Все нормально. - Осторожно и настойчиво отодвигаюсь из-под его руки. Нельзя забывать о естественности, нельзя быть слишком хорошей, нельзя быть слишком такой, как он хочет. - Но, если ты не против, я бы хотел вечером вернуться домой.

Он бросает взгляд на часы, озвучивая время - почти семь.

— Не заметила, как солнце село. Тогда, наверное, утром?

— Мы выезжаем завтра в восемнадцать ноль-ноль, - отчеканивает он. - Ни часом раньше. Если только ты не передумала ехать в больницу.

Тоже, чтобы я не забывала, что на самом деле он никакой не любящий и заботливый муж, а просто озабоченный тюремщик. И это даже мне на руку.

— Я не передумала, - так же холодно отвечаю я. - Можно мне сейчас подняться наверх и переодеться?

Олег молча выходит из дверного проема, как бы намекая, что путь свободен. Но когда я, буквально сжимаясь вдвое, протискиваюсь мимо него, резко выставляет вперед руку, как шлагбаумом загораживая выход.

Я упираюсь взглядом ему в грудь.

Только бы ему не пришло в голову именно сегодня и именно сейчас…

— Ты точно в порядке, девочка? - Рыком задирает мое лицо к себе, никак не реагируя на то, что от слишком резкого движения моя шея беспомощно хрустит. - Ничего не хочешь мне сказать?

Он что-то заподозрил.

Наверное, выгляжу смешно, когда пытаюсь посильнее вытаращить глаза, лишь бы только не зажмуриваться - еще одна выдающая меня с головой привычка, которую нужно выкорчевывать.

Олег пристально изучает выражение моего лица.

Щурится.

— Что ты хочешь услышать? - Удивительно, но я достигла того пика, после которого уже могу владеть собой. Просто вдруг поняла, что, если не сделаю этого - растущая внутри меня маленькая жизнь будет в опасности, и винить в этом будет некого. - Что жена твоего друга откровенно пускает на тебя слюни, подкармливая меня испорченными пирожными? Вижу, для тебя ее намерения ни разу не новость.

— А ты ревнуешь.

Он так доволен собой, что я внезапно понимаю - вся эта поездка была именно для вот этого, чтобы ткнуть меня носом во все то дерьмо, которое он творил, пока я была на свободе. Правда думает, что это должно меня задевать?

Вовремя останавливаю себя от желания выплюнуть в его довольную рожу все свое безразличие.

Вместо этого кое-как изображаю злость.

Пусть думает, что мне действительно не все равно, в кого, как и когда он совал свой член, ведь именно этого он и хочет. Может быть, осознание того, что он может причинять мне моральные страдания, удержат его от физических?

Даже страшно представить, что будет с ребенком, если Олег однажды озвереет и пустит в ход кулаки и ремень и сделает все то, о чем мне так воодушевленно рассказала Рита.

— Я не трахал ее, - милостиво сознается Олег и, врубив «славного парня», поглаживает меня по щеке тыльной стороной ладони. - Хотя она очень выпрашивала. И зад выставляла как течная сука.

— Сделай одолжение - избавь меня от подробностей, - огрызаюсь я.

И с облечением сбегаю наверх, придумывая новый план поведения.