Глава тридцать шестая: Венера

Глава тридцать шестая: Венера

Когда я с трудом разлепляю веки, картина вокруг уже и близко не похожа на роскошный яркий зал Оперного театра. Потолок нависает так близко, что я могу дотянуться до него пальцами. И даже зачем-то пробую это сделать, но рука обессилено падает, не преодолев порог даже в пару сантиметров.

— Ты очнулась, - слышу голос Олега.

Слишком спокойный и даже почти ласковый.

Если бы он орал или сразу ударил - я хотя бы понимала, что происходит. Но даже спустя месяцы, пока я тешила себя иллюзиями, будто научилась его «читать», он все равно запросто переворачивает все с ног на голову.

— Куда мы едем? - спрашиваю я, как только соображаю, что лежу на заднем сиденье его автомобиля, а сам Олег сидит рядом с водителем.

— В клинику, - отчеканивает он.

Ясно. Чуда не произошло. У моего личного монстра не случился приступ амнезии, он не пропустил болтовню Марины мимо ушей и, конечно, не проявил милосердие.

Крохотная часть меня наивно верила в последний вариант. Особенно сильно эта вера стала крепнуть сразу после того, как я перебрала в голове все возможные варианты побега и не нашла ни одного, при котором смогла бы вырваться с наименьшими потерями для себя и близких. Оставалось только верить, что я смогу существовать с ним рядом и быть послушной игрушкой в его руках, выторговав взамен право жизни для своего ребенка.

Почему-то только сейчас становится понятна вся абсурдность этой идеи.

— Хочу убедиться, что с тобой все в порядке, - объяснять Олег, как будто где-то рядом могут быть зрители, перед которыми он вынужден продолжать корчить заботливого мужа. - Мне не нравится, что в последнее время твой желудок ведет себя настолько странно.

— Это не желудок, - обреченно сознаюсь я.

Больше нет смысла притворяться. Тем более вдвойне глупо продолжать врать, если он все равно узнает правду самое больше через час. Несмотря на позднее время, могу поспорить - Абрамов уже поднял всех на уши, и там нас встретят во всеоружии.

В голове начинают предательски роиться сомнения.

А что, если бы я все сразу ему рассказала? Попыталась договориться, выторговать какие-то приемлемые условия? Предложить ему свою полную покорность в обмен на возможность нормально воспитывать ребенка? Если бы была честной и попыталась сыграть на его тщеславии?

— Я хочу убедиться, что это не желудок, - уже каким-то механическим голосом отвечает Олег.

И, чтобы подчеркнуть, как ему не хочется углубляться в тему, просит водителя сделать звук музыки погромче. Снова и снова, пока от звуков саксофона какой-то джазовой композиции у меня не начинает взрываться голова.

Терплю и молча жду, когда все закончится.

Ожидаемо, Абрамов лично встречает нас на крыльце. Две медсестры рядом берут меня под руки, словно психбольную, и ведут по коридору. Хотя правильнее будет сказать - волочат, потому что я настолько неспособна сопротивляться, что даже ноги переставляю только через раз.

Меня заводят в процедурную, садят на кушетку.

Не задают никаких вопросов - сразу закатывают рукав, перетягивают руку выше локтя.

Берут кровь.

Одна медсестра уходит, другая раскрывает заранее подготовленную карту, уточняет из нее мои данные - вес, рост, группу крови. Отвечаю на автомате.

— Дата последних месячных? - Она держит наготове ручку, готовясь сделать еще одну запись, а когда я слишком долго молчу, поднимает голову, вопросительно и уже с неприятным нажимом повторяет: - Когда у вас были последние месячные, Вероника Александровна?

— Пятнадцать недель назад.

Она приподнимает брови, но видимо вовремя вспоминает негласные указания на мой счет, потому что воздерживается от комментариев.

Делает запись.

Предлагает чай, от которого я отказываюсь.

Олег остался в машине - когда мы подъехали, он даже не вышел из салона. Могу поспорить, что, когда здесь со мной закончат, ему точно так же вернут меня обратно как вещь. А что будет потом?

— У вас отрицательная группа крови, - говорит медсестра, заставляя меня отвлечься от ужасных картинок самого ближайшего будущего. - Вы ведь знаете, какие это риски, тем более при первой беременности. Как можно быть такой беспечной.

Я моргаю.

Нахожу взглядом телефон на ее столе и протягиваю к нему руку. Быстро, резко, пока она не успела понять, что я задумала, хватаю его и отхожу на расстояние. Жаль, что не могу сбежать, потому что даже этот десяток шагов дается тем крохотным запасом сил, который мне удалось накопить, пока я сидела здесь и изображала марионетку.

— Вероника Александровна? - Медсестра хмурится и приподнимается над столом. - Положите на место мой телефон.

Я не сразу соображаю, что он заблокирован.

Бессмысленно тычу пальцем в иконку замка на экране и скулю как избитая собака.

Это проклятое чувство полной беспомощности и обреченности.

Вот я, а вот - подготовленный специально для меня угол, из которого нет выхода.

— Помогите мне, - смотрю на медсестру и, наплевав на гордость, на то, что ноги снова простреливает адский спазм, опускаюсь перед ней на колени. - Умоляю, пожалуйста… Помогите мне. Мой муж… он хочет убить меня.

Я плачу и тихонько вою.

Господи, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Ты не можешь быть таким жестоким.

— Я хочу просто уйти, пожалуйста… - Я заглядываю ей в глаза как грязная побитая сука. Плевать, все равно. Пусть думает что угодно. - Просто… откройте дверь и разрешите мне уйти. Я никому ничего не скажу. Обещаю. А потом… обязательно, клянусь, я вас отблагодарю… Вы ведь можете. Умоляю вас, пожалуйста…

Она часто и ошарашено моргает.

Не каждый день ей в ноги бросаются жены олигархов с просьбами о помощи.

— Вы в порядке? - спрашивает она и, когда я пытаюсь подобраться ближе, трусливо отступает. - Может… позвать кого-то?

Позвать?

— Позвоните в полицию, - умоляю я. - Просто позвоните и скажите, что мне очень нужна помощь, что меня держат…

Мои попытки разбиваются об резкий хлопок входной двери.

Это не Олег - уверена, он так и не вышел из машины и не собирается это делать. Но шаг определенно мужской. Мне почему-то страшно оглянуться. Может, я просто отчаянно, до последнего хочу верить, что случится какое-то чудо - и сейчас там, как тогда в Риме, позади окажется мой Меркурий.

И весь этот кошмар закончится.

— Что происходит, черт подери?! - шипит Абрамов. У него характерный выговор, который ни с чем невозможно спутать.

Это конец.

Я бессильно скребу ногтями пол, когда он хватает меня под руку и в один рывок ставит на ноги. Но мой внутренний стержень окончательно сломан, во мне больше нет опор, и как только шавка в белом халате пытается отойти - меня снова опрокидывает навзничь.

— Проклятье! Семенова, не стой столбом - позови санитаров!

«И смирительную рубашку?» - мысленно спрашиваю я.

Медсестра перепугано переводит взгляд на Абрамова, на меня и снова на него, а потом, получив новую порцию крика, опрометью бросается в коридор. Ее белые тапки беззвучно шлепают мимо меня, и я ловлю себя на мысли, что именно этот звук и этот их вид станет моим личным постоянным кошмаром - как ужасное напоминание о собственной беспомощности.

Абрамов усаживает меня на кушетку, не особо деликатничая. Наверное, Олег в двух словах описал «всю сложность» ситуации, иначе с чего бы этому человеку обращаться с женой своего главного спонсора как с вонючей бродяжкой из подворотни?

Он подтягивает стул и усаживается поблизости.

В гробовой тишине кабинета слышно только его противное сопение сквозь сжатые трубочкой губы.

— Дайте воды, пожалуйста, - прошу я, потому что во рту очень сухо, и даже зубы как будто прилипают друг к другу.

Он даже не шевелится.

Боится, что стоит на секунду отвести от меня взгляд - и я тут же растворюсь как невидимка?

— Я правда очень хочу пить, - прошу я.

До двери отсюда - шагов двадцать. Если бы даже могла бегать как раньше - вряд ли успею сделать это достаточно стремительно и незаметно. Но можно попытаться. Наверное.

Хотя нет… Поздно. Дверь открывается – и на ее пороге вижу двух крепких парней, больше похожих на вышибал из ночного клуба с сомнительной репутацией, чем на работников медицины. Первый вопросительно поглядывает на Абрамова, его напарник загораживает проход.

Доктор, придирчиво оценивая мое состояние, еле заметно отрицательно качает головой.

Мы так и сидим в полной тишине еще несколько каких-то абсолютно безразмерных минут, а потом Абрамов, как будто только теперь вспомнил о моей просьбе, наливает в стакан воды из бутылки и ставит ее на медицинский стол рядом со мной. Как будто боится, что, если хотя бы случайно до меня дотронется - тут же станет соучастником.

Я больше ни о чем не прошу, как ребенок радуясь хотя бы тому, что у меня есть целый стакан минералки - и пузырьки газа щекочут ноздри, вызывая желание расплакаться навзрыд, а потом от души посмеяться в лицо всем своим бедам.

Медсестра с результатами появляется спустя минут тридцать. Все это время я «развлекаю» себя тем, что отсчитываю время вслед за секундной стрелкой красивых настенных часов. Возможно, и они тоже куплены на деньги Олега. В какой-то степени все здесь - его собственность, поэтому он так любит возить сюда свои «игрушки». Даже не сомневаюсь, что аборт Рите делали тоже здесь. Как, возможно, и другим до нее, кому хватило ума залететь от богатого мужика в расчете устроить себе сладкую безбедную жизнь.

— Вы беременны, Вероника, - говорит Абрамов, вставая со стула.

Я даже не тружусь поднять голову.

— Нужно сделать УЗИ, точно определить количество недель. Возможно…

Он все-таки вздыхает, видимо заранее понимая, что услышит от своего благодетеля в ответ на очевидное - моя беременность уже перешагнула все сроки возможных абортов. А Абрамов еще не успел подумать над моральной стороной дела: на что он готов пойти ради исполнения прихоти Олега и хватит ли ему духу поставить на кон жизнь и здоровье пациентки.

— Я точно знаю свой срок, - с трудом, но все-таки произношу я.

Нахожу в себе силы заглянуть в его побледневшее и покрытое потом лицо. Что же, по крайней мере, во всем этом аду я точно горю не одна - для Абрамова сегодняшний вечер тоже станет очень серьезным испытанием.

— Мне нельзя делать аборт, - продолжаю давить на все его самые болезненные точки. - Я здорова. И у меня отрицательный резус при первой беременности. Если вы сделаете как он хочет, то либо убьете двух невинных людей, либо убьете одного и сделаете бесплодной другую. Клянусь… я никогда вам этого не прощу. Даже если сдохну - на том свете обязательно расскажу, чем вы отличились. Уверены, что стоит так рисковать ради сомнительной финансовой перспективы?

Конечно, никакая она не сомнительная, но меня несет, и я говорю все, что приходит в голову, лишь бы зацепить его за самое больное.

— Сколько таких услуг вы уже оказали моему мужу? - Я пристально смотрю ему в лицо, уже почти не думая о тормозах. Хуже уже все равно не будет. - Десяток? Больше?

— Вероника Александровна, вам нужно пройти на УЗИ.

Он кивает санитарам - и один из них протягивает ко мне руки.

Одергиваю плечо и, когда здоровяк пытается сцапать меня за локти, отхожу в сторону.

— Не надо обращаться со мной так, будто я и правда невменяемая, - огрызаюсь в ответ.

Выпрямляю спину, насколько это вообще возможно в моем положении. В памяти всплывает прочитанная когда-то давно биография об одной английской королеве, которая тщательно продумала гардероб даже на собственную казнь. Надела под красивое платье темно-красную нижнюю рубашку, чтобы, когда ей отрубят голову, кровь не смотрелась так безобразно на белой ткани.

Я не королева, конечно, но у меня свой собственный эшафот - и я не собираюсь выглядеть как овца, которую будут втаскивать туда за ноги. И блеять тоже не буду. Я уже попробовала, но жизнь явно дала понять, что ничего путного из этого не получится.

Мне делают УЗИ.

Потом собирают новый анамнез.

На часах, которые попадаются мне на глаза то тут, то там, уже почти полночь, но лично для Олега здесь готовы устроить даже всенощную дискотеку, лишь бы Его Величество щедрый меценат был доволен и не передумал давать деньги на очередное дорогостоящее оборудование или лично в карман своему Доктору Менгеле. У него, похоже, таких много: Абрамов, Тамара, молодая медсестра, которая периодически приходит к нам домой, чтобы делать мне уколы. Наверное, у этого монстра особый вид зависимости от людей в белых халатах. Хотя, они просто очень полезны, в особенно, когда случается нечто, выходящее вон из спокойных и привычных рамок повседневности.

Только спустя какое-то время, когда даже всех моих мобилизованных внутренних ресурсов недостаточно, чтобы продолжаться держаться на ногах, Абрамов снова заводит меня в кабинет. Но на этот раз не в свой, а в какую-то крохотную комнатушку, в которой из всей мебели - только одна кушетка и пара стульев.

У окна стоит Олег.

Курит.

Я уже очень давно не видела его за этим занятием. Но, судя по дыму, которым затянуто все пространство, это далеко не первая его сигарета.

Интересно, что будет дальше?

Абрамов, меняя тон с пренебрежительного (которым говорил со мной) на заискивающий, отчитывается о результатах. Называет мой срок, и я замечаю только, как напрягается и краснеет шея Олега, а сам он резко тычет окурок прямо в пластиковый подоконник. Еще бы, он ведь хозяин, ему можно даже на головы наделать всем присутствующим по очереди - и никто ничего ему не скажет. Может, даже будут просить добавки.

— Рекомендации? - коротко интересуется муж, доставая из пачки новую сигарету и закуривая ее уже с совершенно невозмутимым видом.

Я не ждала от него никаких эмоций, но почему-то этот подчеркнутый холод неприятно подбивает поры моей, с таким трудом выстроенной, уверенности.

— У нее поздний срок, - говорит Абрамов и бубнит еще что-то, но часть его слов тонет в платке, которым он промокает то мокрый от пота лоб, то трясущиеся губы.

Олег поглядывает на него через плечо - и докторишка продолжает пересказывать весь анамнез. И про мой резус фактор, и про обнаруженные в крови какие-то антитела, что указывает на наличие у ребенка положительного резус-фактора. Я мало в этом смыслю, но помню, что, когда Алёна ходила беременная, она очень переживала, что у них с Сергеем разные резусы, и доктора специально держали ее на контроле, пару раз за всю беременность делая соответствующие анализы. Потому что разный резус матери и плода может грозить либо выкидышем, либо очень сильными осложнениями для женщины.

— Не надо, пожалуйста, - говорю шепотом, хотя ни на что уже не надеюсь и ни во что не верю. - Это же просто… ребенок. Он ни в чем не виноват. Я буду… Я сделаю все, что ты скажешь, только, умоляю…

Картинка английской королевы, которая поднимается на эшафот с гордо поднятой головой, стремительно покрывается рябью и испаряется из моей головы.

— Можно быстрее? - раздраженно поторапливает Олег - и Абрамов, откашлявшись, продолжает.

— Учитывая все возможные осложнения, а также угрозу жизни матери, я предлагаю сделать медикаментозный аборт. Необходимо будет оформить все документы и еще раз проверить, но…

— Пожалуйста, Олег. - Я опираюсь на стену, потому что ноги подкашиваются, словно из меня вытащили все до единой кости. Если бы мое падение ему в ноги хотя бы что-то решало - я бы давно это сделала. Я бы слизывала пыль с его обуви, если бы это помогло сохранить жизнь ребенку. Но Олега все это только разозлит. - Я буду всем, чем ты захочешь. Только, умоляю, пощади… ребенка.

Олег разворачивается так резко, что Абрамов отскакивает от меня, словно ужаленный.

Мне же хватает выдержки даже не шелохнуться, когда муж сжимает мои щеки в ладони, нарочно вдавливая пальцы так глубоко, чтобы я чувствовала, как под напором зубы рвут тонкую кожу слизистой рта. Несколько долгих секунд мы просто смотрим друг на друга. Я почти физически чувствую его липкий взгляд на своем лице, как будто он пытается отыскать лазейку, чтобы проникнуть внутрь меня самой, отыскать там мои истинные намерения.

— Ты так дорожишь эти ребенком? - тихо спрашивает он.

Даже странно, что назвал его ребенком, а не выродком. Кажется, именно это слово он безмолвно пробовал на вкус.

Какой ответ он ждет, если правильного ответа нет и быть не может? Если я скажу, что жизнь маленькой жизни внутри меня стоит всей моей - Олег отберет ее. Если скажу, что не стоит - он поступит точно так же.

Это тупик.

Грамотный и коварный.

— Я никогда тебе не прощу, если ты его отберешь, - говорю в открытую. Некоторые ситуации требуют идти ва-банк. - И ты меня потеряешь. Неважно, как и когда, но я все равно это сделаю. Откушу себе язык и захлебнусь кровью, если понадобится. Но меня ты не получишь.

— Снова шантаж, Ника? - Тьма в буквальном смысле пеленой ложится на лицо Олега, но выглядит он так, будто только сейчас, наконец, снял маску. - Я уже и так тебя купил. И явно переплатил. Самое время подумать, во сколько мне обойдется скрытый брак. А как тебе такое предложение: я просто продам тебя в какой-то подпольный турецкий бордель и верну обратно хотя бы часть своих вложений? Говорят, есть особенный сорт клиентов, которые готовы платить очень много за беременных проституток. Или… за младенцев.

В глазах темнеет.

Пальцы окончательно теряют хватку, и я обессилено оседаю на пол, превращаясь в податливую лужу прямо у начищенных до блеска туфель этого монстра.

— Я очень тебя прошу. - Хочется плакать, но слезы закончились еще в прошлой жизни. - Прояви милосердие. Последний раз.

— Милосердие, девочка? К тебе? - Олег кладет ладонь мне на макушку и гладит по волосам примерно так же, как он гладил бы свою провинившуюся борзую. - Милосердие… В обмен на тебя? Опять?

— Навсегда, - бормочу липкими от страха губами. Я готова пообещать ему абсолютно все, если это только сохранит жизнь моему ребенку. - Все, что захочешь. Клянусь.

Олег делает пару поглаживающих движений, а потом резко сжимает в пятерне мои волосы, заставляя вскрикнуть от боли. До отказа задирает назад голову, чтобы у меня не осталось выхода, кроме как смотреть ему в глаза. На секунду жмурюсь, потому что выглядит он так, будто собирается плюнуть мне в лицо.

А вместо этого спокойно говорит:

— Хорошо, девочка, аборта не будет. Не могу остаться равнодушным к твоим слезам.