Глава семьдесят третья: Венера

Глава семьдесят третья: Венера

Правду говорят, что у бога на нас свои планы, потому что в моем сценарии развития событий такой сюжетный поворот не был предусмотрен даже в графе «очевидное-невероятное». Я хотела просто забрать своего сына, и никогда не видеться с женщиной, от одного вида которой внутри меня поднимается волна чего-то настолько темного и мерзкого, что становится противно от самой себя.

По дороге я несколько раз прокручиваю в голове варианты развития разговора и не один из них мне не нравится. Меркурий говорил о разводе? Возможно, каким-то образом всплыло мое имя, хотя после моего возвращения мы с ним ни разу даже толком не оставались наедине, чтобы она могла всерьез винить меня в их семейной трагедии. Хотя, кто его знает, что может находиться в голове женщины, которая решила во то бы то ни стало сохранить семью.

Когда Вадим притормаживает возле студии и я выглядываю в окно, то в глаза сразу бросается стоящий неподалеку темный внедорожник, рядом с которым прохаживается женщина, которую я уже видела на фото с моим сыном. Я прошу Вадима не бежать открывать мне дверь и пару минут просто наблюдаю за ней, пытаясь угадать, что именно у нее на уме. Почему-то она не происходит впечатление истерички, способной закатать скандал уровня заголовков первых полос городской прессы. С другой стороны - о чем еще нам разговаривать?

Из машины выхожу вооруженная железобетонной уверенностью, что куда бы не повернул разговор, что бы мы в итоге друг другу не сказали - я не выйду из себя и не позволю дать повод упрекнуть меня в неадекватности. Может, как раз за этим она и приехала? Выставить меня истеричкой, неспособной позаботиться о ребенке?

Она как будто чувствует, что я приближаюсь, потому что резко поворачивается на пятках и всматривается в мою неуверенную походку. Мне пришлось напялить очки а ля «стрекоза» и спрятать лицо в глубоком капюшоне, потому что никакой тональный крем все равно не скроет то, что Олег со мной сделал. Поэтому, когда подхожу к ней на расстояние разговора, она прищуривается, пытаясь рассмотреть меня ближе. Мгновение борюсь с собой, а потом медленно снимаю очки и делаю еще шаг вперед, чтобы она наверняка рассмотрела, на что я сегодня похожа.

Она отшатывается.

Я злорадно усмехаюсь.

У нее совершенно заурядная внешность. На фото, большинство из которых точно сделаны профессиональным фотографом, хорошо видны дополнительные штрихи, снесенные специально, чтобы сделать ее лицо более выразительным. В реальности ничего этого нет: обычное сероватое лицо с неправильными пропорциями, тонкие губы, широкий подбородок и узкий лоб. Глаза серые, того странного оттенка, который похож на неприятное и сырое туманное утро.

Я знаю, что он ее не любит, потому что у влюбленной женщины горели бы даже такие тусклые глаза. А у Валерии только красные запухшие веки, как будто и для нее прошлая ночь была не самой лучшей в жизни.

— Что? - делаю вид, что не понимаю причины ее реакции.

— Это… ты в порядке?

— Ты ведь не об этом приехала поговорить?

Она мотает головой, явно растерянная.

Я предлагаю ей идти за мной, и через черный ход завожу ее внутрь, в наполовину освещенный узкий коридор, куда за нами еле-еле следом протискиваются и ее охранник, и Вадим.

— Девочкам нужно поговорить, - останавливаю обоих рядом с дверью, за которой начинается коридор с гримерками. Эта парочка мордовороте будет привлекать слишком много ненужного внимания.

Ее охранник упрямо мотает головой.

— Я ее не съем, - предупреждаю еще раз, а когда он снова не реагирует, просто останавливаюсь. - Мне в жизни хватает проблем, кроме тех, которые начнутся, если все мои языкатые коллеги увидят эту свадебную процессию. Так что либо Валерия становится взрослой и самостоятельной, либо до свидания.

Она отводит охранника в сторону и судя по их перепалке громким шепотом, чуть ли не первый раз в жизни оказывает сопротивление. Наверное, я зря так. Если бы что-то подобное было раньше и на месте Вадима был кто-то менее сговорчивый, я бы тоже не смогла отделаться от «эскорта». Но Валерия каким-то образом уговаривает его подождать снаружи, и до моей гримерки мы идем уже только вдвоем.

Заходим внутрь. Я предлагаю запереть дверь изнутри, если она не хочет, чтобы нас постоянно прерывали. После короткого колебания, она проворачивает защелку, осматривается, но так и не решается сесть ни на диван, ни на стул. Просто становится возле окна и выглядывает наружу.

— Полагаю, ты приехала не за тем, чтобы полюбоваться видом из окна, - говорю я и, наконец, откидываю капюшон.

Она заметно бледнеет.

— Прости, что я а ля натюрель - не ждала гостей.

— Это… сделал твой муж? - спрашивает она, сглатывая. Потом дрожащими руками лезет в сумку, достает оттуда пачку салфеток и зачем-то протягивает их мне.

— Это моя лестница, - холодно смотрю на салфетки и, немного поборовшись с собой, сую ладони в глубокие карманы толстовки. - Регулярно ставит мне подножки.

Валерия прячет салфетки обратно, и только после этого я замечаю, что ее лицо изменилось и как будто даже подсветилось изнутри боевым духом. Вот и отлично. Разговаривать с ней по душам как будто мы вдруг с непонятного перепуга стали подружками, я не хочу и не считаю нужным. Это в конце концов вообще нелепо.

— Максим поделился со мной… историей вашего прошлого, - наконец говорит она.

— Рада за ваши доверительные семейные отношения. - Меня как-то сразу, как уставшую лошадь, стегает это ее «Максим поделился со мной». Так и подмывает спросить, за какой по счету чашкой чая они вдруг решили меня обсудить. - А мне, представляешь, он не сказал, что его сын - на самом деле мой.

Ее голова резко дергается вверх, когда я говорю «его сын».

— Да да, - продолжаю, и достаю из ящика припрятанную маленькую бутылку минералки, потому что в горле сухо как в самой мертвой пустыне. - А ты, я вижу, тоже в курсе. Просто удивительно: все вокруг знали, что мой сын жив, но правду мне сказал только сумасшедший ублюдок, который его «похоронил». В этом мире что-то не так с хорошими ребятами.

— Он не твой сын, - сухо рубит Валерия и так я понимаю, что она пришла поговорить именно об этом - о моем сыне, которого она считает своим. - В свидетельстве о рождении записана другая женщина. Там нет никакой Вероники Корецкой.

— А в его ДНК нет ни одной клетки Валерии Сабуровой, - огрызаюсь я, не без удовольствия наблюдая, что мой удар, точно так же как и ее секунду назад, достиг цели.

— Ты отказалась от него! - Буквально на глазах эта домашняя Бетти с американских плакатов шестидесятых, превращается в фурию. - Ты не его мать, потому что мать никогда бы не отдала своего ребенка! Даже мертвого!

— Много мертвых детей ты родила, святоша, чтобы так авторитетно об этом заявлять?!

— Я не могу родить, даже если бы хотела! - Валерия яростно стучит кулаком по подоконнику, как будто именно он - виновник всех ее несчастий.

— Мне все равно. - Я пожимаю плечами, потому что мне правда нет дела до ее личных трагедий. В мире миллионы женщин, которые не могут родить, не могут выносить - они ничем не хуже той, что стоит напротив, и я не собираюсь лицемерить и делать вид, что меня это задевает. - Я заберу своего сына, Валерия. И ты ничего не сможешь сделать. Потому что он - мой. Потому что я его выносила. Потому что мне плевать, если это разобьет тебе сердце. Мне на все плевать. Мне нужен только мой сын.

Она резко подлетает и заносит руку для пощечины, но в последний момент останавливается, споткнувшись на мой прямо взгляд в глаза.

— Правда думаешь, что еще одна оплеуха меня испугает? - Каркающий звук, который вырывается из моих легких, едва ли похож на смех. - Правда думаешь, что можешь меня остановить? Переубедить? Надавить на жалость своей скорбной повестью? То есть, как это вообще было в твоей голове? Думала, придешь, пустишь слезу, расскажешь мне про убогую матку и я отдам тебе сына, как новогодний подарок? Типа: «Да забирай, я себе еще рожу!»

— Ты омерзительна, - шепчет она.

— Да, я омерзительна. И я достаточно чокнутая, чтобы перегрызть глотку любому, кто попытается снова встать между мной и моим ребенком. Правда думаешь, что этот разговор стоит продолжать?

Она отворачивается к окну, крепко, до побелевших костяшек, цепляется пальцами в подоконник. Я вижу, как медленно, на глубоком вдохе, поднимаются ее плечи и замирают так на какое-то время, как будто Валерия не может перевести дыхание и оно застряло у нее горле словно корковая пробка не по размеру бутылки.

Я честно пытаюсь найти к ней какое-то сострадание, но не могу отыскать в себе ничего, кроме раздражения. Почему ее вообще нужно жалеть? Два года она воспитывала ребенка, на которого не имела прав, а теперь прискакала рассказывать, какая она героиня?

«Может, потому что она тоже пытается бороться за него точно так же, как и ты?» - еле слышно говорит слабый голос справедливости.

Ведь именно она была рядом с моим сыном все это время.

— Я много и часто болела в детстве, - говорит Валерия, не поворачивая головы. Ее голос сел до низкого неприятного хрипа. - Мать меня таскала по всем на свете врачам, куда только не ездила и к каким только бабкам не возила. Потом кто-то подсказал ей хорошего специалиста, она отвезла меня к нему, меня долго обследовали, сделали сложную операцию. И только через пятнадцать лет, когда в моей жизни появился хороший мужчина и мы задумались о детях, я узнала, что у таких операций есть небольшой шанс побочных эффектов. И меня угораздило попасть в этот маленький процент.

Она все-таки опускает плечи, но снова вздыхает, на этот раз всхлипывая, как от плохо сдерживаемых слез.

— Все мы в жизни за что-то платим, - дергаю плечами, отодвигаясь в другой конец гримерки, чтобы не чувствовать расползающуюся от нее тоску.

Она - просто одна из немногих таких же обиженных природой женщин. Почему мне нужно жалеть ее больше чем остальных - безликих и безымянных? В отличие от нее, они по крайней мере не претендуют на моего сына.

— Тот мужчина очень хотел детей, - продолжает Валерия. - Вырос в большой семье, всегда мечтал о такой же. Я так и не набралась смелости сказать ему правду и просто ушла, придумав историю о том, что не готова остепениться, хочу еще повыбирать. Сделала максимально больно, чтобы он больше никогда не захотел добровольно появиться на моем горизонте. Ушла в работу, много думала о том, какой теперь будет моя жизнь. Перечитала все форумы, где сидели женщины с такими же причинами бесплодия. Убедилась, что шансов нет и такие, как мы, по божьей задумке, не заслуживают даже на ноль один процент чуда. И я смирилась даже. Подумала, что может быть, когда-нибудь, мне перестанет так болеть.

— А потом появился Максим с маленьким ребенком, которому нужна была мать, - продолжаю за нее.

И от ощущения горечи во рту хочется влить в себя сразу всю бутылку воды. Но это не поможет. Даже если бы я смогла выпить весь Тихий океан.

— Да, - она резко разворачивается и смотрит на меня с нескрываемой ненавистью. - Да, а потом появился он. Долго выбирал няню, долго проводил собеседование. И в конце концов, остановился на мне. И когда я впервые взяла Волчонка на руки, я знала, что он - посланный мне богом ребенок. Мой сын. Даже если его родила и не моя… «убогая матка».

Если бы она внезапно плюнула мне в лицо - эффект от этого был бы не такой мерзкий, как от ее последних слов.

Мой сын.

Посланный богом ребенок.

Я морщусь, потому что ее удар попадает точно в цель. Я как тот страшный дракон из книги, покрытый непробиваемой броней, но с одной маленькой оторванной чешуйкой, под которой совершенно нежное, неприкрытое ничем тело. И она бьет именно туда, прекрасно зная, что последствия могут быть смертельными.

— Он был моим с самого начала. - Валерия нервно лезет в сумку, достает оттуда маленькую коробку, но не спешит отдавать ее мне. - У тебя есть его первые фото? Или, может, запись видео его первых шагов? Как он первый раз самостоятельно сел, как взял в руки ложку? Как первый раз назвал тебя… мамой? Когда это было? Помнишь точную дату? Какое время было на часах?

— Я знаю, что точно не смотрела бы на часы и не бежала к календарю зачеркивать идиотские циферки, - отвечаю так же ядовито и прицельно, как она. И не без триумфа замечаю отзвук боли на ее лице. - А в коробке у тебя что? Первая соска? Испачканный подгузник?

— Воспоминания, которых у тебя уже больше никогда не будет, - снова бьет Валерия.

— В таком случае, положи их в швейцарский банк, потому что очень скоро эта коробка будет единственным, что у тебя останется.

Она сглатывает. Снова и снова, а потом ставит свою «драгоценность» на стоящий неподалеку столик рядом с корзиной цветов.

— Я не отдам тебе Вову, Вероника. Это единственное, на что ты можешь рассчитывать. Я для этого, собственно, и приехала. Не хочу, чтобы у тебя были иллюзии. Потому что это больно - жить в иллюзиях.

Я смотрю на коробку и во мне поднимается еще что-то более глубинное и мерзкое, чем то, что уже всплыло пару минут назад.

Это обычная жестяная коробка от какого-то печенья. Если постараться, можно даже услышать запах печенья с шоколадной крошкой или, может быть, ванильного с корицей, которое когда-то здесь хранилось. На крышке надпись на английском. А внутри… что? Срезанный, по старой традиции, на первый День рождения пучок волос? Детская ложечка, об которую мой сын впервые цокнул зубом? Его самая-самая первая шапочка, крохотная, как будто на гномика? Маленькие носочки из товаров для новорожденных? Распашонка с пятном в форме смайлика от овсяной каши?

Я вспоминаю, каким маленьким он был в тот день, когда его вытащили из моего тела - единственного места, где он был моим и был рядом. Где я его защищала. Как умела. Как могла. Что я могла положить в такую коробку? Перепачканную кровью латинскую перчатку кислотного синего цвета? Крик, которого не случилось?

— Ты с ума сошла?! - орет Валерия, когда я без сожаления беру этот «щедрый подарок» и, не долго думая, выбрасываю его в окно. Она падет с неприятным и громким жестяным звуком, как будто начинает отсчет новой жизни. К счастью - уже не моей, а ее. Той, в которой у нее тоже не будет ничего, и даже коробки. - Ты больная!

Она отчаянно высовывается в окно, и на мгновение мне даже кажется, что рискнет выпрыгнуть следом - всего третий этаж, в конце концов, риск сломать ноги или позвоночник не так уж велик, когда хочешь вернуть любимые побрякушки.

— Если бы ты действительно всем этим дорожила, то не принесла бы мне на откуп, - останавливаю новую порцию возмущений, и она вынуждена закрыть рот. - Ребенок - это маленькая жизнь, а не лошадь, за право на владение которой ты пришла торговаться.

— Поэтому ты его не получишь!

— Ты повторяешься.

— Ты никого из них не получишь!

Она несется к двери, потому что понимает - план не удался, и вместо того, чтобы показать свою силу и запугать меня мнимой несокрушимостью, она вот-вот потеряет даже ту слабую уверенность, с которой пришла.

— Меркурий уже подал на развод? - догоняю ее в спину.

— Кто? - Валерия поворачивается и я вижу ее залитое слезами лицо абсолютно раздавленной женщины.

— Отец моего сына, - объясняю я. Намеренно именно вот такой, отравленной для нее формулировкой. Он может быть миллион раз ее мужем, может быть ее любовником и хоть господом богом, но в нашем с ней споре он - отец ребенка, которого родила я, а не она. - И как, скажи пожалуйста, ты собираешься помешать мне забрать Вову?

Я впервые называю сына по-имени.

Потому что на холодном могильном камне, который я видела лишь однажды, и который все эти годы носила на себе как атлант - небесный свод, тоже написано это имя.

Меркурий говорил, что у них такая семейная традиция - называть именами дедов.

И почему-то, несмотря на весь ужас сказанных нами с Валерией друг другу гадостей, именно это рвет мою душу на части.

— Я… могу многое, - неуверенно говорит она.

— Если бы могла, то не пришла бы сюда со своими беспомощными запугиваниями и жалкими подачками.

И, конечно, она это знает. Как и то, что блеф не удался.

Она останавливается у двери, так и не решаясь провернуть защелку. Где-то там бегают люди, слышу крики и разговоры о том, что кто-то снова потерял пачку, кто-то не вовремя слег с желудком, у кого-то начался грипп и срочно нужна замена. Все это кажется таким мелочным на фоне того, что здесь, в этой маленькой комнатушке с узкими стенами и пятиметровым потолком, две безжалостно уничтоженных жизнь женщины делят то, что делить не хотят. И не могут.

— Если бы я знала, что мой сын жив, - я чувствую, что должна это сказать, - я бы прорыла земной шар до самого ядра, лишь бы только его найти. Я бы никогда не позволила чужой женщине укачивать его, петь ему колыбельные и смотреть, как он делает первый шаг. Но я не знала. Потому что жила в одной клетке с монстром.

Она поворачивает голову и смотрит на меня как будто уже совсем другими глазами.

Уже как будто не стесняясь за синяки и гематомы на моем лице. Людям почему-то всегда неловко это видеть, как будто чужие побои - доказательство их собственного безразличия. Потому что только в такие моменты они начинают понимать, что всегда легче что-то не заметить и что-то «постесняться спросить», но все это - просто роспись под собственной трусостью.

К счастью, мне уже давно все равно до избирательной слепоты посторонних.

А жалость и сочувствие этой женщины мне не нужны вовсе.

— Я не представляю, как смогу… отдать сына, - еле ворочая языком, признается Валерия. Уже не корчит из себя боевую самку носорога. Сейчас она просто такая же сломанная душа, как и я. - Просто не знаю. Как ты это пережила?

— Никак, - отвечаю я. Мнее не нужно задумываться над словами, потому что я до сих пор варюсь в том ужасном дне, когда мне сказали, что мой ребенок - единственное, что осталось от любимого мужчины - ушел на небеса. Каждый мой день с тех пор - это тот самый день, только продолжение у него разное. - Я не жила больше. Просто существовал.

Она сглатывает, прекрасно понимая, что никакого другого ответа услышать не могла.

— Максим сказал, что мне придется смириться.

— Вероятно, Максим прав.

Во мне клокочет противное желание запретить ей называть его по-имени, но я держу при себе эти чувства. Все мы просто пытались выжить. Я схватилась за месть, чтобы усыпить раненную совесть, чтобы обрести хоть какой-то смысл в моей совершенно серой жизни, Меркурий схватился за другую женщину: неказистую, очень странную, но принявшую его сына, подарившую им обоим любовь и заботу. С моей стороны было бы слишком глупо упрекать их обоих в том, что они притянулись друг к другу в поисках тепла. Как там модно говорить? «Заткнули друг другом гештальт».

— Я бы хотела тебя ненавидеть, - бормочет Валерия.

Под многими слоями толстой колючей шкуры, которая ей совершенно не к лицу, отказывается всего-лишь маленькая беспомощная женщина, которая совершила отчаянный, но глупый поступок. Я не могу ее в этом упрекнуть. Будь на ее месте - поступила бы так же. Может даже злее и глупее. Может даже вела бы себя как полная отбитая сука.

— Ненавидь, если тебе станет от этого легче. Ненависть - сильный помощник в вопросах выживания.

Она, конечно, понимает, о чем я. Точнее, о ком.

— А если твой… - Она сглатывает, как будто подавилась неудачным словом. - Если этот человек снова попытается причинить вред Вове? Ты об этом подумала? Он ведь… наверное… способен на страшные вещи.

— К счастью, я тоже на них способна, - улыбаюсь максимально расслабленно, но она все равно отшатывается к двери, как будто увидела оскал смерти. - Он больше никогда не причинит вред мне или моему сыну. Иначе я просто его убью. И никто и никогда не найдет его на этом свете и на том тоже.

У нее на лбу написано, что если бы было возможно навсегда стереть меня ластиком, как уродливую каракулю в книжке с цветными картинками - она обязательно бы это сделала. Потому что для нее я - просто монстр, который отнял у нее ребенка и сына. И при этом. Яне какая-то несчастная дура, которую можно хотя бы от всей души ненавидеть, а сука, мысли о которой будут еще долго мешать ей спать.

Валерия уходит не сказав больше ни слова.

Надеюсь, дверь за ней закрылась навсегда. Во всех смыслах этого слова.