Глава семьдесят четвертая: Венера

Глава семьдесят четвертая: Венера

Олег не является и на следующий день.

Он просто как будто исчезает, хотя все в моей жизни так или иначе напоминает о том, что радоваться чему-то совершенно невероятному еще слишком рано. Даю раньше он никогда так просто не растворялся в воздухе, и все время держал на контроле каждый мой шаг: звонками, на которые я должна была сразу отвечать, сообщениями, на которые мне нужно было сразу отписываться, вопросами врасплох, разными странными намеками, чтобы пощупать мою реакцию. Его самое любимое - позвонить мне среди бела дня, спросить, что я делаю, а потом огорошить вопросом «в тему». Если я говорила, что ем, он спрашивал какого цвета скатерть, тарелка или вывеска в кафе, а потом требовал фотографию в доказательство, если была в магазине - спрашивал, что купила и сколько денег потратила, и требовал фото чека. Он до такой степени выдрессировал меня все время быть на чеку, что даже сейчас, когда я подъезжаю к торговому центру, встречу в котором назначил Меркурий, то невольно цепляюсь взглядом за все детали: сколько людей у входа, какого размера вывеска, часы работы, во что одет охранник.

— Может, мне с вами пойти, Вероника Александровна? - предлагает Вадим, и его взгляд в зеркале заднего вида совершенно растерянный.

Прекрасно его понимаю. Когда тебя долго держат на цепи и все время дают указания, что делать, куда возить, куда не возить, как следить, зачем следить и что фиксировать, потом очень тяжело действовать по своему уму. Он до сих пор не может переварить тот факт, что я сложила в багажник две больших спортивных сумки вещей, потому что никаких распоряжений на этот счет Олег ему точно не давал. А все это очень похоже на побег. Особенно с учетом того, что у меня есть для этого все основания.

— Мой муж так и не вышел на связь?- отвечаю вопросом на вопрос.

Уверена, что Вадим пытался с ним связаться. В отличие от разбежавшихся как тараканы наемных помощников и охраны, этот парень почему-то до сих пор цепляется за борт тонущего Титаника. Скорее всего, из-за меня - не хочет, чтобы когда сбежит и он, я осталась совсем одна. Ну или просто боится, что завтра Олег решит все проблемы, триумфально всплывет и начнет топить предателей.

Вадим отрицательно качает головой.

— Подожди меня здесь, - говорю я, выходя из машины без его помощи.

Он все равно дергается к дверце, но я налегаю на нее с обратной стороны, мешая ему выйти. Выдерживаю умоляющий взгляд.

— Твоя работа - возить меня. Олег ведь нанял тебя моим водителем, да? Значит, если нет других указаний, ты должен просто доставлять меня из пункта А в пункт Б, делать это безопасно и комфортно. Со своей работой ты справился. Ходить за мной, пока я покупаю трусы и лифчики, твоими служебными обязанностями не предусмотрено.

Он минуту колеблется, а потом нехотя кивает.

Я захожу в разъезжающиеся створки торгового центра и невольно бросаю взгляд в с зеркальные панели, которыми украшена правая стена с вывеской и часами в форме солнца. Выгляжу я точно не как кто-то из постоянных клиентов, может поэтому охранник так подозрительно косится, когда прохожу мимо. Синяки замазать не получилось от слова совсем. Только парочку мелких, которые точно никак не изменили общую картину на моем одутловатом лице. Поэтому пришлось одеться в спортивный костюм (на два размера больше, который купил Олег) и спрятаться в глубокий капюшон. А впридачу нахлобучить очки а ля «стрекоза», с которыми я по привычке уже не расстаюсь даже дома.

Пока поднимаюсь на эскалаторе, снова и снова прокручиваю в голове предстоящий разговор. С чего он начнется? «Почему ты не сказал мне правду про сына?» «Когда ты собирался все мне рассказать и собирался ли вообще?» «Почему ты так со мной поступил?» Идиотские вопросы, ни один из которых не кажется достаточно правильным, чтобы именно с него начать, видимо, самый тяжелый разговор в моей жизни.

Когда Олег сказал правду про моего сына, я думала, что никогда не прощу Меркурию. Была абсолютно уверена, что не смогу найти оправдания его молчанию, не смогу забыть, что он, зная правду, целых несколько месяцев держал меня в неведении. Но прошло несколько дней - и буря внутри меня улеглась. Не настолько, чтобы забыть об этом, но сейчас мне хотя бы не хочется проклясть его вместе со всем остальным несправедливым миром.

Наверное, у него была причина. Неприятная для меня и справедливая для него.

Я должна по меньшей мере выслушать, что он скажет.

Бутик, о котором он говорил, находится на пятом этаже, направо от эскалатора, за маленькой площадкой с пышной зеленью, со всех сторон окруженной скамейками. Как назло здесь в основном молодые папы с детьми - видимо, ждут, пока мамы насладятся шоппингом. Я поскорее прохожу мимо и просачиваюсь внутрь магазинчика, уставленного черными манекенами в очень странной одежде типа «китайский древний стиль и немножко франции».

Осматриваюсь.

Девушка-консультант уже спешит ко мне со всех ног, но ей наперерез откуда-то сбоку (я даже не понимаю откуда), выходит Меркурий, и она отступает. Наверное, у них была какая-то договоренность - не зря же он назначил именно это место, хотя секретным его точно нельзя назвать.

Он останавливается как приколоченный, когда между нами остается несколько метров. Просто стоит напротив и смотрит, как я медленно стаскиваю капюшон и снимаю очки. Как змея сбрасываю свою маскировку.

Когда у ром смотрелась в зеркало в ванной, вид у меня был даже «круче», чем вчера, когда синяки только-только начали расцветать и наливаться синевой и зеленью. Сейчас они даже больше похожи на трупные пятна - большие, водянистые, окруженные алой каемкой кровоподтеков. Просто чудо, что Олег не сломал мне нос и не выбил зубы. Ну или подонок рассчитывал еще какое-то время мной пользоваться, и не хотел портить себе кайф лицезрением моей страшной беззубой рожи.

— Блять, - еле слышно шипит Меркурий, протягивает руку к моему лицу, но потом беспомощно ее роняет. - Блять. Я его убью.

— Почему ты не сказал мне? - сразу спрашиваю я. Неожиданно даже для себя, потому что вопрос выпрыгивает из меня сам собой, полностью без моего участия.

— Что?

— Что Вова - мой сын.

Он не выглядит удивленным, скорее слегка раздраженным.

— Если я скажу, что как раз собирался сегодня все тебе рассказать - ты, наверное, уже не поверишь.

— Не имеет значения, что ты собирался сделать, если самого главного не сделал. Почему, Меркурий? Зачем ты так со мной поступил?

Сотрудница бутика, которая все это время стоит в стороне, старательно делает вид, что не замечает наш разговор на повышенных тонах. Мне бы стоило делать это тише, но я так устала отмерять свои эмоции, взвешивать слова и контролировать жесты, что сейчас уже все равно.

Гори оно все синим пламенем.

Но когда я уже морально готова выплеснуть из себя все, что накипело - во рту не остается подходящих слов. Я как будто просто разучилась говорить за одну минуту до самого важного «говорительного» события в своей жизни. По чьей-то прихоти там выше - забыла, как правильно собирать слова в предложения, чтобы это имело хоть какой-то смысл.

А с другой стороны… Господи, я действительно должна все это сказать? Про годы, которые выбросила в пропасть? Про то, что каждый день выбиралась из своей личной могилы и симулировала жизнь в уже давно умершем теле? Или, может, про побои Олега? Про то, какой хитросделанной стала, чтобы научиться выживать там, где дохнут в муках даже одноклеточные, лишенные эмоций организмы? И причем тут, собственно, он, если все, что я делала - было моим и только моим выбором.

Во мне столько всего зрело все это время, но эти слова - они для меня. Самым лучшим сейчас будет подойти к ближайшему зеркалу, сесть на удобный табурет и рассказывать своему отражению, что вся моя жизнь - это мой выбор, и ничей больше. Потому что выход у меня был всегда. Хотя и трусливый, беспомощный и малодушный. И только в один конец.

— Я правда собирался тебе сказать, - тихо говорит Меркурий и по его лицу видно, что он не врет. Странно, несмотря на то, что он часто был совершенно непроницаемым для меня, сейчас мне кажется, что именно я знаю все его уловки и «фокусы», и ему не скрыть правду, даже если бы он очень хотел это сделать. - Не сказал с самого начала, потому что…

Он сглатывает и острый, похожий на акулий плавник кадык нервно дергается под щетинистой кожей, ударяясь в широкий вырез какой-то балахонистой толстовки.

Мой Меркурий как всегда прекраснее всех. Такой большой, высокий, сильный. Только теперь немного седой - не по годам - и с глазами более черными, чем самая непроглядная темнота. И от него все так же вкусно пахнет, и в глубине души я радуюсь как девчонка, что даже годы брака не «украли» у меня этот его особенный, уникальный запах моего мужчины. Потому что в день, когда мы познакомились, он точно так же пах подкопченным можжевельником с капелькой растертого между пальцами мятного листа. И дело совсем не в одеколоне - в этом я тоже абсолютно убеждена.

— Но увидел меня рядом с Олегом и решил, что уложить меня в виртуальный гроб и спихнуть тебе младенца - это был наш с ним общий план, - заканчиваю за него.

— Прости, - выдавливает он. - Я просто не знал, что еще думать. Не мог представить, чтобы ты… если была жива все эти годы, то не нашла способа выйти со мной на связь.

— Все нормально, - говорю это совершенно искренне. - Просто никто из нас не захотел бороться.

Он как будто собирается что возразить, но, перебрав в голове разные варианты, отступает.

И это та единственная правда, ради которой нам стоило сегодня встретиться и поговорить. Хотя, конечно, еще полгода назад, когда я искренне оплакивала его могилу, которой никогда не видела, мне и в голову бы не пришло подумать, что он может быть жив. Как и ему - искать мертвую женщину среди миллионов живых. В конце концов, никто из нас не мог даже предположить, что Олег настолько безумен.

— Я даже представить не мог, что ты… - Максим делает глубокий вдох, а потом берет меня за руку, увлекая в небольшое отдаленное пространство между вешалками с разноцветными костюмами и платьями. - Я разыскал твою мать и она сказала, что ты вернулась к Олегу и у вас все хорошо. Она много чего мне сказала. Я просто не знал, что мне нельзя было ей верить.

Моя мать.

Я невольно издаю громкий циничный смешок, вспоминая все те дни, когда она радовалась новому дому, новым вещам, новой мебели. Как восторженно рассказывала мне об их красивой жизни, даже забыв спросить - как там я? Давала мне фору в десять заученных слов «у_меня_все_хорошо_мам_лучше_чем_у_всех_и_я_счастлива», а потом снова щедро поливала меня радостью своей новой устроенной жизни. Уверена, что даже если бы я заявилась сегодня к ней вот в таком «распрекрасном» виде и сказала, что все это - дело рук моего психопата_мужа, она бы нашла миллион слов убедить меня, почему я должна к нему вернуться и ни одного, чтобы убедить его бросить.

Но разве стоит ее винить? Я ведь тоже только то и делала, что разыгрывала счастье для всех, потому что так было безопаснее жить в одной клетке с вечно голодным минотавром.

— Я должен был… черт, Планетка, я облажался просто пиздец как.

— Я тоже должна была, - останавливаю его самобичевание, потому что виновата не меньше, а то и больше. - Мне так жаль, правда.

— Ты не вернешься к нему, - неожиданно и очень решительно заявляет Меркурий. Долго смотрит на меня, а когда пытаюсь закрыться волосами, отводит из в сторону, еле-еле задевая костяшками пальцев распухшую синюшную кожу. - Никогда, блять, больше, ты поняла? Если бы я мог вернуть и изменить прошлое, то никогда бы тебя не бросил. Ни за что в жизни не оставил тебя одну в той квартире. Оно того не стоило. Ничего в этой долбаной жизни того не стоило.

— Я не должна была тебя отпускать. - Нужно держаться и не реветь. Но слезы катятся по лицу, оставляя на коже раскаленный, как от ожога след. - Нужно было лечь поперек порога и лежать так, пока ты не передумаешь. Вцепиться тебе в ноги, как большой грустный кит. Стать котом из мультика, чтобы тебе было очень жаль меня и ты бы остался, и…

Он притягивает меня к себе.

Просто обхватывает двумя руками и прижимает к своему большому теплому телу.

И это как будто вернуться домой, а потом вдруг понять, что ты заперта внутри, в родных стенах, но там начался пожар. И в руке есть ключ к замку, и за окном - пожарная лестница, но вместо того, чтобы сбежать, садишься на пол и просто ждешь, когда до тебя доберется огонь. Потому что бежать уже никуда не хочешь. И лучше один раз сгореть, но хот я бы знать, что твой перел соберут вместе со щепками дома, в котором когда-то был очень счастлив, чем всю жизнь быть «живой» в холодных бетонных стенах, выхолощенных дизайнерами и запитаных током, как в «строгаче».

— Прости, Планетка. - Я чувствую, как рвано он дышит, цепляясь пальцами во всю меня, как будто боится, что я и правда превращусь в пепел и просочусь у него сквозь пальцы. - Прости, прости, прости… Я так виноват. Я, блять, так виноват.

— Мы оба, - выдавливаю из себя, и когда поднимаю свои синие от кровоподтеков руки, то сил хватает только чтобы как коршун схватиться за кофту на его спине. Но я вкладываю в это все свои силы.

Как мало их осталось, оказывается.

Как быстро и неумолимо я рассыпаюсь прямо на глазах. Почти слышу, как от меня отваливаются целые куски и с грохотом падают на пал невидимыми глыбами - моя бетонная холодность, стальная безэмоциональность, колючая и ядовитая мести. За эти два года я превратилась во что-то настолько уродливое, что когда обнажаюсь настоящая Я, то становится холодно. Наверное, даже новорожденные птенцы, сморщенные, покрытые слизью и струпьями еще не выросших перьев, выглядят более милыми, чем я сейчас.

— Я больше тебя не отдам, Планетка.

— Обещаешь? - Я громко судорожно всхлипываю, уже не представляя без него свою жизнь. Не представляя даже, как смогу даже просто разжать руки. Потому что еще долго буду бояться, что он снова исчезнет, и на этот раз - навсегда.

— Обещаю, Планетка. Спрячу тебя за пазуху и буду там носить, как сокровище.

— У твоего сокровища, Меркурий, давно сбилась позолота.

Он немного отстраняется, большими пальцами бережно вытирает ручейки слез с моих щек и шепотом говорит:

— Хорошо, буду носить как хомяка.

Я могу до бесконечности каждый раз заново влюбляться в этого мужчину.

И каждый раз по-новому, сильнее и сильнее его любить.