Глава 2

Матвей встал только после третьего будильника. Потянулся, не открывая глаз, и пошел в ванную, по пути пощекотав Аськину голую пятку.

Сестра тут же спряталась под одеялом с головой и пробурчала что-то нечленораздельное, а Матвей зевнул. По полу потянуло прохладой, и он заглянул в зал, где мама организовала свою художественную мастерскую. Судя по беспорядку, спать она не ложилась.

Матвей шагнул в комнату и случайно задел ногой пустую банку из-под растворителя. Есения обернулась и рассмеялась, когда он неуклюже попытался поймать ее на лету.

Льняной комбинезон, мамины руки и лицо — все было измазано акриловыми красками. Тонкая синяя полоса прочертила щеку до самых волос, что по привычке были собраны в высокую улитку, которую держала тонкая длинная кисточка и одно очень честное слово.

— Доброе утро.

Есения протянула руку, намереваясь зарыться цветными пальцами в густые волосы сына, но тот уклонился, словно боксер на ринге, и спросил:

— Опять всю ночь работала?

Вместо ответа мама бросила в пластиковую бутылку с растворителем ненужные уже кисти и отошла в сторону, открывая взгляду Матвея незаконченный пейзаж: песчаный берег с зеленым обрывом и бледно-голубыми волнами, на которых в дымке просыпающегося утра дрейфовал безликий парусник.

— Почти закончила. Что скажешь?

Он насупился, положил подбородок на хрупкое материнское плечо и вздохнул, изображая знатока:

— Ну, в целом неплохо.

— Фу! Ты зубы чистил?

Матвей рассмеялся, ничуть не обидевшись, а потом взъерошил свои волосы и уточнил:

— Аську разбудишь?

Есения, которая только взяла в руки банку с лаком, застонала:

— Я очень тебя люблю! Разбуди сам, это в последний раз, обещаю!

Матвей, который наперед знал все, что она скажет, хмыкнул и, махнув рукой, без лишних разговоров скрылся в ванной. Про завтрак можно было не заикаться. Хорошо хоть Аську в садике накормят, а он, так и быть, перебьется чем-нибудь в школьной столовой.

Поперек ванной стоял таз с размоченными в растворителе кисточками и шпателем в панцире из потрескавшейся текстурной пасты, рядом валялись тряпки всех цветов радуги, а воздух пропитался гремучей смесью запахов краски и лака.

Матвей задернул шторку и выдавил на щетку остатки пасты. Пока чистил зубы, думал о том, что неплохо было бы сегодня лечь пораньше, и, наконец, выспаться.

Он открыл кран и сплюнул в раковину, почти сразу обнаружив отсутствие горячей воды. Пересилил себя и умылся холодной, которая сняла последние следы сонливости. Затем растер лицо полотенцем и вернулся в спальню, где в маленькой кроватке без бортика все еще сладко посапывала младшая сестренка.

— Аська, вставай.

Матвей потянулся к розовой пятке, что снова показалась из-под одеяла.

— В садик пора.

Указательный палец скользнул по подъему стопы, и сестра, хихикая, втянула ногу под одеяло.

— Ребята уже, наверное, сели за стол. А там каша, — Матвей сглотнул. — Вкусная….

Аська никак не отреагировала, и он продолжил:

— Или запеканка творожная…

Одеяло зашевелилось, и на свет показалось заспанное курносое лицо. Ася вытянула руки и несколько раз ритмично сжала пальцы, требуя, чтобы Матвей сам достал ее из теплого плена сна. Он улыбнулся и, подхватив малышку подмышки, посадил на колени. Аська вздохнула, и голова ее тут же уткнулась ему в плечо.

В отличие от матери, сестра пахла детством и безмятежностью. И была ужасно важным ребенком, который к своим трем годам неплохо умел считать до двадцати, знал все цвета и даже пару слов на английском. Единственное, что умел в ее возрасте Матвей — это есть козявки.

Он поднялся и отнес Аську в ванную. Оказавшись в ярко освещенной комнате, она захныкала, но Матвей знал все ее ужимки наизусть, поэтому достал из-под раковины стульчик, поставил на него сестру и помог выдавить на розовую щетку с единорогом детскую пасту.

— Давай быстрее, а то опоздаем, — протянул он, но Аська вдруг распахнула глаза, соскочила со стула и исчезла в туалете.

— Начинается, — пробурчал под нос Матвей, а вслух добавил. — У тебя пять минут, время пошло!

Он заглянул на кухню, надеясь найти в холодильнике что-нибудь съестное, но кроме старых пельменей, поживиться на завтрак было нечем.

— Мам, надо еды купить! — крикнул, возвращаясь в коридор.

— Купим, — отозвалась Есения, не отрываясь от холста.

Матвей хотел сказать что-то еще, но передумал и вернулся в их с Аськой комнату. Стянул через голову старую футболку, достал из ящика ту, что не выглядела мятой, и только успел застегнуть пуговицу на джинсах, когда в стекло прилетел маленький камешек.

Матвей отдернул тюль и вышел на узкий балкон. Под окнами в мокрой от росы траве стояла Яра. В широких серых джинсах с цепью на поясе и в белой футболке в обтяг. Волосы, которые она пару недель назад заплела в африканские косы, тяжелым сиреневым водопадам лежали на плечах и спине.

Заметив Матвея, она улыбнулась и помахала рукой. Он тоже улыбнулся и приложил палец к губам, а потом вернулся в комнату за гитарой, что стояла у изголовья кровати. Засунул в чехол и, стараясь не шуметь, передал гитару Ярославе через окно.

Чтобы дотянуться, ей пришлось встать на носочки и вытянуть руки, а Матвею наполовину высунуться на улицу, но все равно первый этаж не раз становился сообщником их безобидных юношеских проделок.

Перекинув гитару через плечо, Яра подпрыгнула и трусцой побежала в сторону школы. Матвей проводил ее довольным взглядом и вернулся в комнату, где Аська, деловая колбаса, уже копалась в ящике с бельем, выбирая новый на сегодня наряд.

Матвей знал, что торопить сестру бесполезно, поэтому наугад расчесал пальцами непослушные каштановые пряди и, смахнув в рюкзак содержимое стола, вышел в коридор.

— Мам, Аську в садик я сегодня сам отведу.

— Люблю! — крикнула Есения и вдруг показалась на пороге гостиной.

Матвей приосанился: оторвать маму от картины могло только что-то очень важное.

— А ты куда? — спросила она, вытирая кисть ветошью.

— В школу.

Матвей сделал невинное лицо, а Есения смерила его пристальным взглядом.

— А гитара где?

— Дома.

Он улыбнулся во все тридцать два, и Аська в красивом летнем платье с незабудками по подолу встала между ними.

— Пическу давай! — крикнула, дергая Есению за штанину комбинезона, и мама, зацепив кисть измазанную в краске кисть за ухо, достала из ящика комода расческу.

Дважды провела по коротким пушистым волосам, укладывая на прямой пробор, и Ася протянула ей заколки с единорогами. Есения закрепила обе на самом видном месте и поцеловала дочь в лоб, а Матвей помог сестре обуться.

— Никаких уличных выступлений, слышишь меня? — крикнула вдогонку мама, но Матвей сделал вид, что не услышал.

Они с Аськой уже бежали наперегонки к двери домофона. И хотя он знал, что сестра была слишком мала, чтобы достать до кнопки самой, всегда уступал, смеясь над ее довольным визгом, когда маленькие ладошки первыми касались холодного металла двери подъезда.

— Я выиглала! Я выиглала!

Кричала Аська, и Матвей дул губы, хмурясь, но все равно брал ее за руку и вел через дворы в старый, еще советской постройки детский сад.

В такие дни, когда мама оставляла сестру на него, он всегда опаздывал на первый урок, но учителя уже привыкли, поэтому даже не оборачивались, когда Матвей, бормоча извинения, ужом проскальзывал на свое место за последней партой, где его уже дожидалась гитара.

Яра, что сидела на соседнем ряду на два места ближе к доске, обернулась и бросила ему записку. Матвей положил на парту тетрадь — одну на все предметы, и развернул бумажку.

Сегодня в парке в два.

Есения не одобряла уличные выступления сына. Боялась, что рано или поздно кто-нибудь пожалуется, и по его душу придет полиция, но Матвей без них жить не мог.

Стоило только взять в руки отцовскую гитару, как реальный мир растворялся в глубине музыки, которую рождали его пальцы. Матвей жил импровизацией, ноты снились ему во снах и, конечно, он мечтал о славе.

Поэтому активно заявлял о себе в интернете и реальной жизни. Яра в этом стремлении Матвея полностью поддерживала и помогала, если нужно было выложить видео с новым хитом в интернет.

Матвей играл, отдаваясь музыке весь без остатка. Так, словно кроме него и гитары в мире больше ничего не существовало. Так же, как и между Есенией, красками и ее картинами. Одержимость искусством он наверняка перенял от мамы, а идеальный слух — от отца.

Матвей скомкал бумажку и показал Ярославе два больших пальца вверх.

Они были отличной командой: слаженной, понимающей друг друга с полуслова, и Матвей не сомневался: рано или поздно видео с его игрой завирусится, попадет на глаза нужному человеку и изменит его жизнь на сто восемьдесят градусов.

Пять уроков пролетели незаметно, а шестой, физкультуру, Матвей с Ярославой, не сговариваясь, решили прогулять. Перехватив в столовой по сосиске в тесте, они пошли в парк, где на одной из главных аллеей Матвей частенько играл на публику.

Яра достала телефон и протерла краем футболки объектив камеры.

— На этот раз снимать буду из-за спины. Ты играй как обычно, а я прослежу, чтобы поймать удачный кадр. Попробуем создать интригу.

Матвей кивнул, любовно коснулся пальцами струн и закрыл глаза. Перед мысленным взором возникли первые двадцать восемь нот незаконченного произведения Яна.

Он воспроизвел их по памяти, медленно и вдумчиво, словно игра была репетицией, разогревом перед чем-то важным, но, доиграв до момента, когда партитура обрывалась и нужно было продолжить самому, выдал фальшивую ноту. Пальцы скользнули по струнам, и Матвей разочарованно поджал губы, открывая глаза.

Яра ободряюще улыбнулась.

— Когда-нибудь получится.

Он кивнул.

Матвей, который так гордился своей способностью импровизировать на любую музыкальную тему, не мог дописать простой этюд отца — какое разочарование!

Он подумал, что стоило попробовать еще раз, что ничего не получается потому, что Матвей что-то упускает, что-то очень важное. Все импровизации этого отрывка казались неискренними и пустыми.

Матвей все время сравнивал свою игры с интонациями, которые в этюды вкладывал отец, и понимал, что не дотягивает. Что ему никак не уловить сути написанного, а потому не закончить произведение на том же высоком уровне, на котором с музыкой работал Ян.

Пока не умер.

— Ты готов?

Яра выставила вперед телефон и сфотографировала Матвея.

Он криво улыбнулся.

— Всегда готов.

Оцепенение, вызванное разочарованием в собственных силах и воспоминаниями об отце, Матвей отодвинул на второй план и, поудобнее перехватив гитару, дал первый аккорд. Это была интерпретация известной всем рок-композиции, что гремела из магнитофонов много лет назад, когда его родители были молодыми.

Бодрый мотив, который Матвей воспроизвел по памяти, он дополнил мелодичной импровизацией, и это сработало. Люди, которые проходили мимо стали потихоньку собираться в толпу, и Матвей, окрыленный вниманием, задрал гриф к небу, запрокинул голову и принялся неистово перебирать пальцами на проигрыше.

В этот момент душа его пела громче любых музыкальных инструментов. Он словно слился с гитарой в единое целое, стал не просто исполнителем, но проводником мелодии для тех, кто умел слышать и чувствовать.

Сердце билось в груди так часто, что вспотели ладони. Чтобы пальцы не соскользнули и не испортили игру, Матвей трижды ударил по струнам, завершая композицию ярким аккордом, и поднял правую руку над головой, как тореадор.

Толпа зааплодировала, а Матвей поклонился и, подняв с асфальта бутылку воды, сделал пару глотков. Ярослава подпрыгнула, и над головами слушателей выросли два больших пальца вверх. Матвей улыбнулся в ответ, сдул со лба непослушную челку и сыграл простой мелодичный проигрыш.

Люди все прибывали, кто-то даже оставлял деньги, и Матвей думал, что сегодня на ужин можно будет приготовить что-то повкуснее пельменей, а потом снова отдался во власть яркой, быстрой, хоть и технически несложной мелодии.

Пальцы привычно порхали над струнами, и Матвей вдруг ощутил прилив небывалого вдохновения. Надеясь, что Яра продолжает снимать, он взял за основу Кармен и дал ей новое звучание. Там, где нужно было играть быстро замедлился, а там, где ноты брали высоко и резко, превратил плач в игру, чем вызвал у публики восторг.

Мелодия продолжала быть узнаваемой, но стала глубже, интереснее и эта смесь нового и хорошо знакомого старого легла на благодатную почву, подарив Матвею новую порцию аплодисментов.

Он поклонился и открыл глаза. Незнакомые лица вокруг улыбались, кто-то одобрительно кивал, кто-то снимал на телефон, и лишь на одном лице читалось недовольство.

На лице девушки, узком и вытянутом, с маленьким курносым носом и чуть раскосыми карими глазами. Матвей встретил ее взгляд спокойно, с улыбкой, но она не отвернулась.

Колечки каштановых волос, прилипшие к вискам, серый школьный сарафан поверх белой блузки с коротким рукавом и ужасным кружевным воротником из прошлого столетия делали ее похожей на ученицу воскресной школы.

Впрочем, кем бы она не была и как бы заносчиво на него не смотрела, Матвею было все равно — восторг толпы заглушал любые другие чувства. Он нашел взглядом Яру и помахал рукой, а потом улыбнулся. Матвей умел улыбаться широко и открыто, так называемой голливудской улыбкой, от которой девушки теряли голову и без гитары.

Группа школьниц в синей форме захихикала, когда он подмигнул одной из них, а девчонка в сером сарафане только закатила глаза. Матвей коснулся струн, собираясь исполнить романтическую версию Утопающей любви, чтобы поднять вредине настроение, но из толпы вышел мужчина.

Поправил на носу очки и спросил:

— Что это за представление, молодой человек?

Матвей, не выпуская из рук гитары, пожал плечами.

— Лучшее, что вы услышите за сегодня.

В толпе кто-то рассмеялся, и мужчина подошел ближе.

— Можно?

Он протянул руку, и Матвей изогнул брови.

— Это очень дорогая вещь.

— Не сомневаюсь.

Матвей не сдвинулся с места и никак не отреагировал на просьбу, поэтому мужчина добавил:

— Я обещаю, что верну вам ее в целости и сохранности.

Матвей подумал немного и кивнул.

— Хорошо, только доиграю.

Мужчина коротко рассмеялся и отошел в сторону, заложив руки за спину. Терпеливо дождался, пока Матвей удовлетворит собственное эго, а потом принял из рук молодого музыканта инструмент.

Осмотрел со всех сторон, с улыбкой отметив отпечаток маленькой ладошки под голосником (резонаторное отверстие в корпусе гитары — прим. автора) и перекинул ремень через голову.

Взял гриф поудобнее и отыграл базовые гаммы на всех ладах. Движения его были точными, профессиональными, и Матвей ревностно наблюдал за тем, как мужчина подкручивал колки, добиваясь идеального звучания.

Взяв еще пару аккордов, включая сложные с постановкой пальцев на баррэ в первом ладу, он вернул Матвею гитару.

— Думаю, теперь она будет звучать чище.

— Спасибо.

Матвей протянул руку и мужчина пожал ее.

— Давно тренируетесь, молодой человек?

Он улыбнулся самодовольно.

— Давно.

— Самоучка, значит, — мужчина поправил на носу очки. — А профессионально учиться не хочешь?

— А чему вы можете меня научить? — спросил Матвей, щурясь.

— Академической игре, истории музыкальной литературы.

Он пренебрежительно фыркнул, и мужчина лукаво добавил.

— Игре с листа.

Тогда Матвей поджал губы и взял простенький аккорд.

— Меня зовут Сергей Наумович, и я — директор в музыкальной академии, слышал о такой? Приходи завтра вечером на прослушивание.

— Я по заказу не играю, — Матвей пожал плечами. — Только по велению души.

Сергей Наумович улыбнулся.

— Вот и приходи по велению души. Ограничений по репертуару на приеме нет. Сыграешь то, что захочешь, а заодно покажешь на что способен, договорились?