Глава 13

17 января, 2020 год

Зоя действительно почувствовала себя гораздо легче после этой ссоры с Лесей. Каждый раз, когда ей хотелось в очередной раз поссориться с мамой, она вспоминала этот прищуренный взгляд, алые пятна на щеках и на шее, всколоченные рыжие волосы, и понимала, что Леся, скорее всего, так и не простит Зое всё то, что она высказала ей в лицо. Это же настоящий позор!

И Зое становилось приятно от одной мысли о том, что она была причиной этого позора. Не то чтобы она ненавидела Лесю или испытывала по отношению к ней прежде негативные чувства. Но теперь девушка чувствовала себя способной защитить своё же счастье, встать горой за свою любовь, отогнать всех, кто будет тянуть свои мерзкие ручонки к их с Богданом отношениям. Может быть, она несколько преувеличивала интерес посторонних к этим чувствам прежде, но Лесю точно надо поставить на место.

А ещё — спустить пар и осознать, что она всё-таки на что-то способна.

Последняя неделя сессии казалась Зое счастливой. Она не обращала внимания на маму, гуляла пару раз с Богданом, научившись не обращать внимания на то, есть рядом кто-то из знакомых или нет. Зоя разучилась играть в отношения; она каждый раз всё сильнее и сильнее влюблялась по-настоящему, не понарошку, и уже даже не одёргивала себя, хотя иногда понимала: а ведь зима когда-то закончится.

Придётся проснуться.

Но впереди было ещё полтора зимних месяца, даже не все праздники ещё остались позади, и Зоя приняла для себя решение не заглядывать наперёд, не думать о будущем, а просто нормально, по-человечески жить, наслаждаться тем, что есть у неё сейчас, отношениями, о которых прежде даже мечтать было бы глупо. И дело не в том, что за Богданом бегала почти каждая представительница женской половины университета. Нет!

Дело было в том, что он оказался таким хорошим, таким понимающим, таким настоящим.

Они все вряд ли подозревали, что у Орловского отличный набор человеческих качеств. Они все смотрели на внешность… Зоя же, увлекаясь общением, периодически ловила себя на мысли, что Богдан для неё давно уже не воспринимался, как какая-то комбинация хорошей фигуры и красивого лица, и, обнимая его, она думала отнюдь не о подтянутом теле, а скорее о тепле, которое удавалось дарить Орловскому. Он каким-то удивительным, чудесным образом умудрялся каждый раз удивлять её, открывать какие-то новые грани своей личности, и Зоя, наслаждаясь общением, тем ментальным контактом, который у них был, всё чаще и чаще совсем забывала о том, что сначала воспринимала его как того, из-за кого будут завидовать и кусать локти всевозможные соперницы. Богдан просто стал ей родным, тем, кому можно доверить любые свои переживания.

Раньше эту роль выполняла мама. Не сказать, что полноценно, потому что стопроцентного доверия между ними никогда не было, как поняла сейчас Зоя, но всё же, то, что она когда-то доверяла маме, побаиваясь услышать, что "в жизни бывает и похуже", так что "не ной", теперь рассказывала Богдану. Может быть, его реакцию она воспринимала мягче, может, Орловский просто отвечал как-то по-другому или периодами просто молча слушал, а может, они действительно лучше понимали друг друга, Зоя не знала, почему — просто с ним ей было спокойно и уютно. Ему она доверять не боялась. Зато научилась радостно улыбаться, реагируя на писк мессенджера — вряд ли ей писал бы кто-то, кроме Богдана. Иногда даже специально обновляла диалог, дожидаясь, пока он наконец-то ответит на какое-то сообщение, хотя виновницей пауз чаще была сама Зоя, чем Богдан.

Вот и сейчас, открывая диалог, она даже зажмурилась, невольно предвкушая очередной разговор ни о чём с какими-то ссылками на статьи, которые можно просто пробежать глазами и согласно хмыкнуть, довольствуясь увиденным, какие-то…

— Опять со своим… парнем, — словно прозвучало остро и презрительно, — переписываешься? Ты не могла убрать в квартире?

— Я вчера убирала, — отметила Зоя, блокируя экран. Ей нравилось, что мама не могла всунуть свой нос в эти отношения, но приходилось соблюдать осторожность, чтобы так продолжалось и дальше и чтобы Елена Леонидовна не узнала всё-таки что-нибудь лишнее, что ей не надо.

— Могла бы подумать о том, что я нуждаюсь в помощи, — Елена Леонидовна швырнула сумку на диван и, не заботясь о том, то полы на самом деле были чистыми, прямо в сапогах пересекла комнату, чтобы уже у шкафа сбросить пальто. — На полу грязные следы. В холодильнике наверняка пусто.

Зоя едва не задохнулась от возмущения.

— Конечно, на полу грязные следы! — воскликнула она. — Потому что ты только что прошла по нему в грязных сапогах!

Мама обернулась и посмотрела на неё.

— Это не…

— А у нас полный холодильник, — продолжила Зоя. — Но ты даже в него не заглянула. А если б заглянула, то сказала бы — "это всё неплохо, Зоечка, но ты могла бы и вымыть эту тарелку! Почему я должна разгребать горы грязной посуды!"

— Я желаю тебе добра, — пожала плечами мама. — Даже такому, как твой Богдан, важно, чтобы девушка умела привести дом в порядок, приготовить еды и обустроить быт. И я искренне надеюсь, что ты это понимаешь. Ни один, даже самый плохой мужчина, не станет…

— Какому это — даже такому? — перебила её Зоя, прекрасно зная текст нотации, которую обычно читала мама. — Ну какому? Скажи мне. Может быть, я просто не понимаю? Ну?

Елена Леонидовна, как всегда она поступала в подобных ситуациях, ответила спокойным пожатием плеч.

— Человек, который не умеет нормально вести себя в отношениях, не заслуживает твоего внимания, Зоя, — серьёзно произнесла она. — И мне не нравится ваша публичность. Чья это была дурацкая идея обниматься посреди университетского коридора?

— Что? — недоумевая, переспросила Зоя.

Мама, нисколечко не стесняясь грязных луж, которые натекали с её сапог на пол, пересекла комнату ещё раз и протянула Зое мобильный телефон.

Леськину работу удалось узнать с первого взгляда. Богдан обнимал Зою за талию, стоял, уткнувшись носом в её растрёпанные волосы, девушка и сама прижалась к нему, отдыхая после долгого танца. Было пусто, ни одного свидетеля в кадре.

Подпись: "Покоритель женских сердец Богдан Орловский предпочёл мисс Университет".

Несколько десятков комментариев внизу. Спокойные, вроде "красивая пара", наглые от парней вроде "я б тоже её…", парочка женских в том же духе. Три или четыре мерзких фразы, которые, в принципе, не способны расстроить человека, здраво оценивающего ситуацию.

И торжествующая мама, протягивающая телефон, как вишенка на торте.

— Теперь об этом знает половина университета, — отметила она. — Если не весь. Зоечка, ну правда, ведь я же просила тебя быть осторожной!

Леська, что ли, опубликовала?

Зоя растерянно вернула телефон Елене Леонидовне и непонимающе посмотрела на неё, словно ожидая, пока та наконец-то хоть что-то скажет. К чему вообще показала фотографию, между прочим, ничего не означающую, абсолютно невинную…

— Это может повредить твоей репутации, — мать швырнула мобильный на диван, села сама, принялась снимать сапоги. Вид у неё был не то чтобы самодовольный, но такой спокойный, как у победительницы, даже не сомневавшейся в том, что она окажется права.

— Ты о чём?

— Потом, когда ты наконец-то будешь встречаться с нормальным человеком, попомнишь моё слово, — хмыкнула Елена Леонидовна. — Такое вредит карьере. И далеко не каждый мужчина желает знать о случайных отношениях, которые до него были у женщины.

Зоя почувствовала, что краснеет. У неё это получалось не так, как у Леси, не пятнами, а сплошняком, и она всегда ненавидела это ощущение пылающего лица.

— Мама! — вырвалось само по себе, но Елена Леонидовна оставалась пугающе спокойна.

Она бросила на дочь недовольный взгляд, полный осуждения, тяжело вздохнула и продолжила:

— К тому же, я уверена, что с этим мальчиком у вас всё несерьёзно. Ты, очевидно, просто проявляешь протест. Очень жаль. Так ведь ведут себя подростки…

— Подростки? — Зоя почувствовала некую удивительную холодную решимость. — Хорошо. Подростки… Знаешь, мам, подростки периодически ещё сбегают из дома?

Елена Леонидовна повернула голову, подозрительно глядя на дочь.

— Сбегать из дома? Это детская глупость.

— Ну мы же о подростках, правда?

— Зоя…

— Ну а что? — она скривила губы, пытаясь сдержать рвущийся на свободу гнев, и вместо того, чтобы буквально вылететь прочь из комнаты в коридор, вышла туда спокойно и потянулась к сапогам, стоявшим у стены. — Импульсивная реакция, несдержанность, неумение анализировать ситуацию. Часто пубертатный период характеризируется совершением множества необдуманных поступков. Подросток не осознаёт, какие последствия могут быть у его действий. Он пытается удовлетворить своё минутное желание протеста, — Зою перебил звук "собачки" — она застёгивала сапоги, — а потом шелест снимаемой с вешалки куртки. — К сожалению, из-за этого часто происходят трагедии…

— Зоя, ты куда?

Мать уже вскочила с дивана, кажется, поняв серьёзность её намерений, но Зоя с таким равнодушным видом завязывала шарф, что Елена Леонидовна даже отступила на полшага, перехватив взгляд дочери.

— Пытаюсь соответствовать, — ответила Зоя.

— Чему?

— Статусу, — пожала плечами она, застёгивая куртку и пихая телефон в карман. — Представляешь, я каким-то чудом даже ничего не буду тебе должна. Пуховик покупала на свои, сапоги тоже. Но если хочешь, я могу вернуть шарфик.

Мать рванулась за ней с каким-то опозданием, вероятно, вспомнив, как попрекала тем, что она-то обеспечивала Зою столько лет и теперь надеется хотя бы на минимальную отдачу. Девушка не оборачивалась, когда Елена Леонидовна выскочила следом за нею в подъезд, только ускорила шаг.

— Не устраивай истерик, Зоя! — крикнула мать.

Девушка спустилась ещё на несколько ступенек и обернулась, подняв взгляд на Елену Леонидовну. Та стояла, крепко уцепившись пальцами в поручни, и смотрела вниз, как будто собиралась прожечь дочь взглядом насквозь.

— Я совершенно спокойна, — отметила Зоя напоследок. — Истерику тут устраиваешь ты, — и продолжила свой путь.

На улице было неожиданно холодно. Зоя пожалела, что выбрала пуховик, а не пальто, что не надела шапку. Наверное, минус пять было — совсем ерунда, но только не для неё, выскочившей на улицу в лёгкой одежде. Предстоящие крещенские морозы действительно не могли поразить кого-либо своей суровостью в этом году, но Зоя чувствовала, как холод пробирал буквально до костей.

Сначала возникло желание свернуть в какое-нибудь кафе, посидеть там в уголке, успокоиться. Денег она с собой не взяла, но к мобильному телефону была привязана карточка, а значит, в большинстве заведений рассчитаться не составило бы особенной проблемы. Но почему-то злой, коварный голосок в подсознании Зои подсказал ей, что это была бы слабость. Как признать, что мама всё-таки права.

Если б где-нибудь здесь оказался сугроб, Зоя влезла бы в него, топталась бы ногами по девственно белому снегу, пытаясь выплеснуть своё дурное настроение. Но вокруг красовалось примерзшее болото, и от зимы только и осталось, что холод. Ни одного другого атрибута.

Было уже темно, хоть не так уж и поздно, и людей на улице почему-то оказалось мало. Зоя натянула капюшон, чтобы не мёрзнуть в уши, но тут же сбросила его, поняв, что в нём как в скафандре, ничего не слышно и ничего не видно. Руки в карманах греть не получалось, перчатки она не взяла, сесть на скамейку тоже не могла, потому что, наверное, моментально примерзла бы к ней.

Умом Зоя понимала, что такими темпами простудится, заболеет, опять будет нуждаться в помощи матери, но нет, сдаваться она не собиралась. Зазвонил мобильный телефон, пиликнул надоедливый мессенджер, и девушка по привычке потянулась к мерцающей на экране иконке, чтобы прочесть, что от неё хотят, но вместо этого досадливо отключила интернет.

Ничего, переживут несколько часов без неё.

Мама звонила каждые несколько минут. Зоя отключила звук, чтобы не слышать противную стандартную мелодию и не будоражить тех случайных прохожих, что брели мимо неё, но не помогло, телефон упрямо вибрировал в кармане.

С виброрежима перешла на беззвучный. Теперь, чтобы не знать, звонит ли ей кто-нибудь, надо было просто не смотреть на экран телефона, не поддаваться соблазну посмотреть, переживает ли мама, чувствует ли себя виноватой.

Можно подумать, Зоя не знала ответы на свои вопросы!

Конечно же, переживает. И нет, мама полагает, что она права. Виновата Зоя, её дурацкое упрямство и ребяческие поступки.

А ещё виноват Богдан, который превратил хорошую, послушную девушку в какой-то ходячий протест. Что дальше? Она будет пить, курить начнёт, потом наркотики? Интересно, это у мамы в голове сформировалось такое развитие событий?

Разумеется. Зоя ведь не способна сама руководить своей жизнью. Она моментально скатится на дно, как только мать перестанет о ней заботиться. Такой себе синдром домашнего ребёнка, выброшенного в пучину реальной жизни. А вдруг свяжется с какой-то плохой компанией? Тогда и никаких друзей не надо, лучше постоянно быть при маме. Елене Леонидовне жизнь куда лучше известна, она потом и пару подберёт для дочери такую, чтобы можно было доверить этому мужчине свою Зою. А если он будет руководимым и всегда на глазах…

От нахлынувшего гнева захотелось швырнуть телефон в лужу, закричать громко-громко, чтобы весь мир услышал, что её мать — домашний тиран, способный ради удовлетворения собственных желаний кого угодно закопать, закрыть в доме, повесить тяжёлый замок на дверь, чтобы не потребовалось выходить, уничтожить…

— Сойка? Сойка!

Она услышала оклик, но не оглянулась. Вместо этого зашагала быстрее, не разбирая дороги, чтобы не сталкиваться ни с кем из знакомых. Желание отомстить кому-то, то ли матери, то ли своей неуверенности, было колким и острым, билось где-то в подсознании, в виде тихого, раздражённого шипения вырывалось на свободу, чтобы быть уверенно утрамбованным, спрятанным, скрытым подальше от человеческих глаз. Зоя старалась выглядеть со стороны каменной, но, наверное, всё равно со стороны казалась той ещё истеричкой.

— Сойка!

Её поймали за плечо, рванули на себя, заставляя повернуться, и Зоя быстро-быстро заморгала, запоздало понимая, что сбегала от Орловского так, как будто он был очередным тайным агентом её матери, призванным доказать всему миру, какая она несамостоятельная и не способная на полноценную жизнь.

— Твоя мама звонила. Сказала, что ты делась куда-то, — он сгрёб её в охапку. — Ушла в осеннем. Без шапки… — натянул на голову капюшон, — без перчаток, — взял за руки, пытаясь согреть. — Трубку не берешь, в сети нет… Эй, Сойка?

Она подняла на Богдана глаза и только сейчас обнаружила, что плачет. Солёные слёзы стекали по щекам, кожу лица щипало из-за мороза, а улыбка получилась наверняка натянутой и глупой.

— Зоя? Домой пойдём, — Богдан потянул её за собой.

— Не пойду, — слабо запротестовала девушка. — Я туда больше не вернусь.

— Ко мне домой, — утешил он. — Пошли. Слышишь?

Зоя подчинилась. Нехотя поплелась за ним, чувствуя себя животным, на шею которого накинули желанный поводок. Заблудившийся щенок, обретающий нового хозяина. Чувство протеста схлынуло, ей больше не хотелось беситься, бегая за своим собственным хвостом, только к прежнему хозяину тоже не хотелось, чтобы не слышать холодный мамин голос, её строгие речи, а потом долгие дни игнорирования проблемы, когда вроде всё хорошо, но совесть гложет…

Богдан не обманул. Он правда привёл к себе домой, на съемную квартиру. Зоя не была здесь прежде, только удивилась тому, что внутри было пусто и немного прохладно. Уходя, Орловский оставил все окна открытыми, а теперь носился по комнате, захлопывая их, задёргивая шторы, словно они могли помочь теплу появиться в пределах квартиры. Комнат было две, гостиная и спальня, узенький коридорчик, кухня сбоку, такая же крохотная, как и у них с мамой, дверь, должно быть, вела в ванную… Зоя не вникала.

Она думала, что в холостяцких берлогах довольно грязно, но или Богдан недавно убирал, или у него было так мало вещей… Квартира выглядела жилой, но пустоватой, словно Орловский в одиночку никак не мог её заполнить.

Зоя вряд ли была хорошим помощником в этом деле.

Она села на диван, на который указал Орловский, сняла сапоги, оставив их в коридоре, но так и осталась в куртке. Тепло всё не приходило, а домашние тапочки, выуженные из какого-то комода, стоявшего на входе, мало кого могли согреть. Зоя расстегнула ненавистный пуховик, стянула шарфик, который душил больше, чем согревал, закрыла глаза и попыталась расслабиться.

Не вышло.

В голову лез всякий бред, совершенно непроизвольно. Зоя пыталась вытолкать прочь дурацкие мысли, но перед глазами то и дело появлялась мама, и ей выть от раздражения хотелось.

— Сойка, — Богдан, судя по тому, как прогнулся диван, сел рядом. — Сойка, будешь есть что-нибудь?

Зоя отрицательно покачала головой. Ей не хотелось. Кусок в рот не полезет…

— Не надо.

— Ты когда в последний раз ела? — он стянул с неё куртку, Зоя позволила, подчиняясь, как маленький ребёнок.

— Где-то в обед. Или утром. Не помню, — меланхолично ответила девушка, жмурясь. — Я не голодна. Честно-честно.

— Да кто бы сомневался, — усмехнулся Орловский. — Давай хоть чаю?

— У тебя есть что-нибудь выпить? — вместо этого спросила Зоя.

— Чай, кофе…

— Покрепче, — твёрдо произнесла она.

Дома был целый минибар. Дома была мама, на которую Зое и смотреть сейчас не хотелось. Чувство вины накрывало запоздало, и она чувствовала себя маленькой дурочкой, которая и вправду, как подросток, поддалась эмоциям и позволила себе такое, что для взрослого человека было бы просто позором. Зое ни с того ни с сего захотелось закрыться от всего мира, спрятать голову в песок, как настоящий страус… Забыться.

— Зоя, оно тебе не надо, — Богдан всунул ей в руки чашку с водой, но Зоя сделала только глоток и отдала обратно. — Ты просто перенервничала. И твоя мать очень жесткая женщина, с такой трудно жить. Тебе надо отдохнуть. Успокоиться…

— Я хочу забыться, — Зоя заглянула ему в глаза, впервые решилась на это — почему-то подумала, что ей всерьёз станет легче, когда алкоголь одурманит сознание, выжжет из него все мысли о матери, оставит место только хмельной боли и усталости. — Хотя бы глоток, Богдан!

— Зоя, сколько ты пила в своей жизни?

Она криво усмехнулась.

— И наверняка ничего крепче вина, — подытожил Орловский, хотя девушка не проронила ни единого слова. — Сейчас ты попытаешься напиться, и дело закончится тем, что тебя будет тошнить. Выворачивать наизнанку. А потом утром ты будешь жалеть обо всём, что наговоришь по телефону, наделаешь здесь или мало ли ещё о чём.

— Ты что, — Зоя усмехнулась, — не напивался никогда?

— Не-а, — легко ответил Богдан. — И тебе не советую.

Она наконец-то полностью избавилась от куртки, забралась с ногами на диван и взглянула на Богдана так, словно уже была пьяная.

Картинка перед глазами то ли от слёз, то ли от усталости плыла, подпрыгивала, становилась размытой и смешной. Зоя с трудом подавляла желание разрыдаться или закричать, пытаясь выплеснуть на свободу весь скопившийся внутри негатив. Ещё и накатила жуткая, невероятная усталость, и девушка чувствовала себя рабыней собственного тела.

Теперь даже разговаривать было трудно. Переохлаждение и стресс сделали своё дело, Зоя почувствовала, что ей никакой алкоголь не надо, задурманила собственная усталость. Хотелось закрыть глаза и не открывать их больше.

— Пойдём, — Богдан потянул её за руку. — Ляжешь в кровать. Поспишь.

— А ты? — вяло спросила Зоя, даже не понимаясь с дивана. — Ты куда?

— На диване переночую, — пообещал он. — Ты можешь встать?

У Зои не болели ни руки, ни ноги, только дико колотилось сердце, пытаясь выпрыгнуть из груди. И встать она, наверное, могла, хотя не попыталась даже, просто закрыла глаза и подалась вперёд, чувствуя, как Богдан обнимает её за талию.

— Ну да что такое с тобой, Сойка, — его хриплый шепот прозвучал особенно интимно, и Зоя почувствовала, как дыхание щекочет шею. — Подумаешь, поругалась с мамой. Кто-то каждый день ругается. Я со своими уже полгода не виделся, и живой, как видишь. Ну чего ты? Пойдём. Ты поспишь, а завтра…

Богдан не договорил, очевидно, не желая обещать того, что потом может не сбыться. Он осторожно поднял её на руки, поняв, что нет смысла просить подняться, и Зоя уцепилась в его плечи, сминая ткань пуловера.

Мелькнула в голове дурацкая мысль, что её до этого никто никогда на руках не носил. Стало неловко, и Зоя чувствовала, как горит лицо. Наверное, она опять была вся красная, растрёпанная, в дурацкой домашней одежде, в которой ушла из дома. Спасибо, хоть не любимая юбка десятилетней давности, с заметной такой дырой, а что-нибудь более-менее приличное…

Орловский усадил её застеленную кровать, осторожно, словно Зоя была хрупким ценным грузом, задержался на мгновение, чтобы запечатлеть быстрый и будто случайный поцелуй на её губах и хотел уйти, но Зоя мёртвой хваткой уцепилась в его одежду, обвила руками шею, отвечая куда более страстно, чем куда либо прежде.

Дурацкая, глупая уверенность в правильности своих действий вновь захлестнула девушку. Она почувствовала себя способной совершить что угодно и потом об этом ни минуты ни жалеть.

— Останься, — выдохнула прямо в губы Богдану и дёрнула его за руку, заставляя свалиться на кровать рядом с собой. Потянулась к нему, вновь целуя, оставляя смешную, наивную цепочку прикосновений на скуле.

— Сойка, — он перевернулся, нависая над девушкой, замер на мгновение. — Ты же жалеть потом будешь. Не делай глупостей.

— Ты уже не дал мне выпить. Почему я не могу побыть вместе со своим парнем? — Зое показалось, даже шепот её прозвучал капризно. — Потому что я хорошая девочка, которая слушает маму, да? А я, может, плохая?

— И насколько же ты плохая? — печально спросил Богдан.

Его руки заскользили по её спине, забираясь под свитер, и Зоя вздрогнула от неожиданного жара.

Вспомнила ни с того ни с сего, что Богдан был первым, с кем она по-настоящему целовалась.

Первым, кто ей в самом деле нравился.

Даже если понарошку.

— Сойка, — он отреагировал хриплым смешком, когда Зоя уцепилась пальцами в его одежду, не отпуская. — Ты ж не хочешь.

— Я потом тебе и слова не скажу.

— Ты сама себя заешь, — прошептал он, отказываясь в сторону. — Зоя, включи голову. Я не настолько хорошо себя сдерживаю, чтобы так меня провоцировать.

— А ты не сдерживай, — попросила Зоя. — Ну правда. Я тебе совсем не нравлюсь?

— Лучше б ты мне сейчас совсем не нравилась.

Богдан подтянул её к себе ближе, будто пытаясь доказать, что сам с ума сходит, почти дрожащими руками скользнул вдоль её тела и — если б Зоя смотрела, прочитала бы по глазам, — сдался. Слабая улыбка, тронувшая его губы, была скорее признаком поражения, а Зоин поцелуй, это выбранное наобум оружие, подействовал куда лучше, чем все эти интриги, которые плели девушки из их университета, та же Леся.

Ни с того ни с сего стало страшно. Зое хотелось попросить, чтобы он был осторожнее, чтобы…

Слова застряли комом в горле. В голову влезла совершенно дурацкая мысль о том, что у неё всегда что-то идёт не так. Вспомнились уроки БЖД, где учительница твердила шестиклассникам что-то о контрацепции и безопасном сексе, а потом — о случайных связах, которые приводят к негативным последствиям, и Зоя застыла, отчаянно пытаясь понять, случайная это или не случайная.

Холодный воздух обжег обнажившуюся кожу, и Зоя непроизвольно прижалась к Богдану. Мелькнула мысль: попросить остановиться? Но было уже поздно, и она не хотела выглядеть последней идиоткой, и…

Поцелуи — беспорядочные, пылкие, — помогали лучше алкоголя, уничтожая все лишние мысли, которые загорались было где-то на краю сознания, но тут же потухали, превращаясь в жалкое подобие глаза разума. Зоя чувствовала себя последней дурой не потому, что сама, казалось, настояла на том, чтобы между ними что-то было, а потому, что в этом чем-то была беспомощной, бессильной неумехой, дрожащей то ли от холода, то ли от страха.

Она, кажется, услышала тихий шепот — "не бойся"? Или он просил расслабиться? Или остановиться? Зоя не разобрала.

Огонь желания, невесть какими словами описываемый в глупых книгах для глупых людей, разгорался медленно, совсем не так, как она ожидала. Ощущения были совершенно другими, страх просто застилал глаза. Зоя ждала, что будет больно, ждала, наверное, слишком рано, ещё до того, как между ними могло что-то произойти, потом — расслабилась… (3303c)

Провалилась.

Перестала думать.

И мир вокруг превратился в смесь дурацких, выдыхаемых в полубреду слов, холода комнаты и невыносимого, незнакомого жара, название которому она дать не решалась…