Глава 12

1492 год, июнь. Замок Ауле и окрестности

Какой узелок ты завязала, Агле, какой закрутила! Скольким людям испортила жизнь?

Она шла по лугу у озерного берега, механически нагибаясь за травами. Лекарь Лабас больше не допускал Агле в свой огородик, но в замке ее пленницей не держали. Наоборот, поощряли к заготовке зелий. И она выходила каждое утро на рассвете в стелющийся прохладный туман, а иногда и в полночь — всякая трава в разное время отворяет свою силу.

И никто не мешал Агле думать и говорить с самой собой. Свидетелей не было.

— Я люблю его! — крикнула ведьма, заглушая голос собственной совести. — И вдругорядь сделала бы то же самое, лишь бы Юргена спасти. А за Майку... он сам меня принял. Разрублю этот узел. Однажды...

Она так углубилась в мысли, что не услышала хруста травы под ногами. А когда на нее накинулись сзади и швырнули вниз лицом, слушать шаги уже было поздно. Голоса из гримуара молчали. А самой Агле заткнула рот трава. Жесткая ладонь прижимала ее шею, вторая копошилась, задирая юбки. И даже кричать ведьма не могла.

Хорошо, что все закончилось быстро. Мужчина опрокинул ее на спину и жестко мял грудь, сунув руку под рубаху. Агле яростно смотрела на него. Незнакомец махнул ее рукой по щеке:

— Не смотри! Ведьма!.. У меня управа на тебя есть!

И вырвал из-за пазухи мешочек, помахал перед Агле прядкой ее же волос. В груди у Агле словно скрутился гнилой ком корней. Ишь ты, не поскупилась Гражина гонцу. Ведьма подумала, что в корзине у нее нож для срезания трав. Только где та корзина?

А неизвестный пялился на нее рыбьими глазами с обрюзгшего, словно пеплом присыпанного, в прыщах лица. И на нем попробовала Гражина то меняющее внешность зелье. Болящий. И оттого еще более злой!

— Я как проклятый в хижину хожу, аж ночевать там поселился! А лекарка, что помощь мне должна оказывать — а где она? Сладко в замке ест, на мягких перинах спит? И молчит, тварь! Ни словечка в Састину не послала! Уж беспокоится госпожа!

Он отодвинул руку с лица Агле, позволяя ей вдохнуть. И заговорить.

— Уговор же был... — она откашлялась. Так и тянуло сплюнуть нанесенную гниль в траву. А лучше — насильнику в лицо, и пусть разом закончится все!

Злые слезы лезли на глаза. Ей так не хотелось перед ним плакать!

— Ветлу вон видишь? — он тылом вздутой руки повернул лицо Агле в сторону. Щека от ядовитой пыли тут же засвербела. — Там в дупле между сучьями клетка с голубями. Пронесешь в замок, спрячешь на голубятне. Кто их когда считает! Напрямую будешь госпоже писать. Только смотри, чтоб замковые их не сожрали. Новых не получишь. А получишь... — он вытащил узкий нож для разделки шкур, полоснул Агле по бедру сквозь юбку. Неглубоко, но ужасно болезненно.

— Горло перережу, курица! На хрен ты такая никчемная хозяйке сдалась? Каждый день чтоб было письмо! — он перенес нож к горлу Агле, слегка надавил. — Через день, на крайняк. Поняла, дура?

Ждал, что ведьма кивнет, чтобы насладиться ее болью.

— Поняла! — Агле стукнула его коленом в живот. И пока он оглушенно охал, кинулась бежать, подбирая юбки, к замковому рву. Там, где бревнышки и калитка. У ней были ключи. Разведчик Гражины не гнался следом. А за корзиной можно и позже выйти. И хоть пажа с собой брать, хоть поваренка... Слезы застили глаза!

Гражина! Проклинаю тебя!

Оскользнувшись, ведьма сверзилась в ров у берега. Окончательно перемазала юбки. И калитка в тумане все никак не находилась.

Зато откуда-то снизу послышались голоса. В изнеможении Агле упала, грязными руками хватаясь за траву, вскарабкалась ближе к стене, и звук сделался отчетливей. Похоже, там находился один из воздуховодов, сберегающих замковые подземелья от сырости и плесени.

Агле узнала голос Юргена.

«Господь — твердыня моя и прибежище моё, Избавитель мой, Бог мой — скала моя; на Него я уповаю»…

Чьи-то шаги ворвались в подземелье и, споткнувшись, замерли.

«Шух-шух» «камня» по лезвию шелестело в воздухе. Агле тяжело дышала, напрягая слух.

— Ты почему здесь? За твоим оружием следить моя обязанность, — выговорил с досадой Нель. Оруженосец, герольд? Или кем он является в тайном Ордене, что Уж возглавляет?

В Ордене?! «Орден зовется «Консата», и брат — его магистр, — прозвучал, как наяву, в ушах Эгле глуховатый шепот Гражины. — Иначе не управиться бы ему с кольцом Магистров. Впрочем, тебе знать это незачем. Как и то, как мы эти сведения добыли. Пошла вон!»

— Я хотел побыть один, — отрезал Юрген.

— Прости меня. Мы тогда ночью плохо поговорили. Неправильно.

Агле приникла глазом к щели. И теперь смотрела на князя и его оруженосца сверху. Пахло смазкой, огнем и железом. Похоже, внизу была оружейная.

Юрген дернул плечом.

— Если Майка так решила, — вел свое Береш, — то кто я, чтобы ей мешать? Не нужно тебе королевство — так к лешему его! Всегда найдется тот, кто подхватит бразды. Но ты ведь ее не спрашивал, не спрашивал, да? И перестань уже прятаться от меня! В замке полно места, чтоб не сшибаться лбами.

— Я спрашивал у Витольда.

— Феодал. Конечно, девушки тут ничего не решают, —дернулся Нель. — Но ее руки по закону ты должен просить у меня. Вон хоть у Рошаля спроси! Хотя... — он выставил перед собой распахнутые ладони. — Не до этого сейчас. Не скоро поговорим. И то если выживем.

Агле самой захотелось Неля зарыть. Закопать. И на могиле написать те слова, которые дед Роман ей всегда употреблять запрещал. Хотя сам пользовался ими частенько.

Но она продолжала смотреть и слушать.

Юрген обтер ветошью руки и поправил в нише фонарь. Взглянул на блестящую полосу меча и сунул его в ножны:

— Что такое?

— Капитул ждет тебя в Ужиной башне. Галич, флаг-командор, на стенку лезет. Шенье пол копытом роет. Да и другие прочие.

— Скажи им, сейчас буду. Только переоденусь.

Юрген подцепил фонарь за медное ухо, понес перед собой. За толстым стеклом, дробя огонек свечи, снулой рыбой колыхалась вода.

— А собственно, что за спешка? — едва расслышала Агле, обмирая внутренне.

— В Састине бунт.

Сердце глухо бухнуло у ведьмы внутри. Она уткнулась лбом в ледяную стену. Возможно... возможно, Гражина сейчас в столице. И погибнет там вместе с претором. И ее власть над Агле закончится! Но если волосы сгорят? Ведьма не представляла, что тогда с ней будет! И голоса из гримуара не знали тоже.

Точно мир нащупал точку равновесия и не понимал, в какую сторону скатиться.

— Возможно, с Майкой у тебя не получится жить долго и счастливо, — сказал Нель совсем рядом. — Но умереть в один день с тобой многие почтут за честь. Жаль, что все рвануло вовсе не так, как мы готовили...

Он очень хотел с кем-то поделиться тем, что уже знал о бунте, не в силах нести этот груз в себе. И Агле увидела.

Она сидела, вжимаясь плечами в сырую каменную стену. Но была не здесь и не сейчас. Зрела перед собой не туман с выступающим из него краем замкового рва, поросшим рогозом и камышами. А летела над Састиной, вдыхая вонь окалины и огня.

И уже не имело значения, что Нель уходит, и шаги его теряются в клубке замковых подземелий...

Видения приходили рывками. И резко сменяли друг друга.

…Незнакомый мужчина глотает стоящее у изголовья вино. То отчетливо пахнет гарью. По стенам скачут яркие сполохи. Он перевешивается животом через подоконник: по темному саду мечутся фонари, сквозь туман пробивается далекое смутное зарево, заходятся собаки и лениво, словно тоже только что проснулся, бьет набат.

…Сломаны ворота маслобойни. И бочки с маслом катят — в буквальном смысле — на пушки, спешно выставленные в низу Мельничного спуска. Бочки подскакивают, гремя на мостовой. Выбитая клепка, искра — и черный дым заслоняет улицу. Пушкари орут и разбегаются. Или катаются по земле, чтобы затушить одежду. И кричат.

А вот фейерверки взорванного порохового склада вовсе бледные. «Все уже украдено до нас». Летит кирпич. Раскаленными осколками плюет во все стороны жестяная крыша.

…Субтильного парня настигают в чужом дворе трое крыжаков. Он истошно орет, зовя на помощь, и прикрывает голову руками. Тетка, что вышла по воду, лупит напавших деревянным ведром. Ее напор так яростен, что крыжаки бросают жертву и с воплями бегут со двора.

…В Старом городе улицы пусты, точно вымерли. Решетки в подворотнях закрыты. Ходят удвоенные черные патрули. Перед рядами одетых в полную броню стражников садится на конь претор Гнат. Тяжко ступив на спину слуги сапогом. Он грузен, нелеп и, кажется, сильно пьян. И когда кричит: «Молодцы, красавцы!» — голос дает петуха. В задних рядах стражи смешки.

…Крыжаки перегородили тесную улицу. Они слитно шагают, стуча дубинками по щитам. Между домами прыгает пугающее эхо. Толпа горожан напротив разрозненная и посконно-серая. В руках мужчин колья и булыжники — бургомистру вздумалось перекладывать мостовую. Бери больше, кидай дальше.

Толпа колеблется какое-то время и даже подается назад. Но, словно подхваченная яростным ветром, вдруг несется навстречу крыжакам, и порыв этот так силен, что те разбегаются, бросая щиты и дубинки. Раненные остаются лежать на мостовой.

На соседней площади стреляют. Там построена баррикада. И преодолеть ее гвардейцам будет не так-то просто. Разве что обойти с тыла.

…По Гостёвне несется десяток Преторской гвардии во главе с командиром когорты. Лупят дубинками (ради черни обнажать мечи — много чести) по ставням, бьют дорогое оконное стекло, где оно есть. Мостовая усеяна крошевом, как дождем. Ломятся в типографию. Тяжко пьяный командир лупцует по ставенке, сминая дощечки:

— Сдохни, ставень проклятый!

То ли принял на грудь с утра, то ли с вечера не трезвел. Ставень слетает с петли.

Подчиненные молотят в двери ручным тараном. Кто-то полез в окно.

Дело идет шустрее. Со второго этажа летят перины, взмахивая рукавами и штанинами, на фонарь пикирует цветная одежда. На литом балкончике крыжак дерет в клочья лилово-белый флаг. Внутри кричат.

Издателя выводят, заломив руки, вместе с дочками. Одна оказалась больно шустрой. Выскользнула. И пока, отвлекая гвардейцев, бегает вокруг тюремной кареты, оттуда сбегает ее сестра. Крыжаки гонятся за обеими, и с чердака соседнего дома на гвардейцев бросают дверь.

…По Састинке плывет игрушечный флот под лилово-белыми парусами. Командир гонит подчиненных его ловить. Крыжаки скользят на прибрежном иле, хватаются за ветки. Лезут в лодку, и та тонет под совокупной тяжестью. Вопят крыжаки так, точно воды вокруг не по колено, и сом уже тянет их в омут за кольчужные штаны.

Бельт срезает лозняк над головами.

Известий еще будет столько — успевай смотреть.

Город сошел с ума. Нель (и с ним Агле) и подумать не мог, что слишком рассудочные, трусливые в большинстве своем, забитые горожане сумеют восстать.

Конечно, все знатоки революций упорно твердят, что если закручивать крышку котла слишком туго, он непременно рванет. Но это больше относится к инструкциям паровых котлов, чем к столице Подлунья!

(Просто подсматривай и запоминай, сказали ведьме голоса. Разбираться, о чем он, будешь потом).

Болтать по углам и на рынках или в родных спальнях, одеялом укрывшись от шпионов… Или в аристократических гостиных, где легкая фронда даже считалась модой и где всесильного Луция Сергия можно было вообразить не таким всесильным — это одно.

И совсем другое — пренебречь меркантильными интересами, наплевать на жизнь родных и свою... и восстать. Тут идея нужна. Или голод. И чтобы нельзя было разбежаться по более благополучным забугорьям, зарабатывая деньги себе и семье. И чтобы воровать было страшнее, чем бунтовать. Короче, полный швах должен быть. И ярость благородная.

И висеть претору Гнату и всей его кодле с утречка вниз головой на фонарях.

Как наяву, зазвучал дискант дворцового управителя:

«Чтоб вам сгореть… кровопийцы… олухи… дармоеды! Ну куда, куда комод прешь?!.. Двери, двери подпирай!! Полезут хамы — им не объяснишь, что мы желали им только добра…»

А может, и не развешают. Испугаются собственной храбрости, или миротворцы влезут. И мятеж захлебнется к полудню, набольшее, к вечеру. В зависимости от того, насколько пьяны войска в казармах и насколько красноречивы агитаторы. С обеих сторон.

А Луций Сергий с присными зашьются в нору и подождут развития событий.

Это чужую кровь они проливают с охотой. И становятся очень прижимисты, когда речь идет об их собственной.