Глава 13

1492 год, июнь. Ужиная башня

Морок отступил. И мокрая, дрожащая Агле, все еще жмущаяся к замковой стене, вернула возможность соображать.

В замке что-то назревало. Иначе благородные ары так бы и крысились друг на друга, избегая встреч. С точки зрения Неля прийти и поговорить с Юргеном было просто-таки пальмовой ветвью. Знать бы, что конкретно станут обсуждать на Капитуле! От этого могла зависеть и ее судьба. Но прежде всего... прежде всего стоило обезопасить себя. Агле не хотелось понести от насильника, от чудовища, посланного Гражиной наблюдать за ней и добиваться сведений — и уж тем более не хотелось дурных болезней.

Травы... Материнка и баня — и последствий уж точно не будет. Но в лес Агле идти уже просто боялась. И в хижину к себе возвращаться, где надо принимать таких же "болящих", как этот. Добьется он, что подсыплет ему ведьма болиголова в питье или суп.

Материнка могла найтись и на холме рядом с Ужиной. Да точно там растет среди крапивы, малины и шиповника, чьими колючими плетями забран холм.

Сунув юбку за пояс, Агле стала карабкаться по склону, избегая вьющейся змеей дороги наверх, к одинокой башне-маяку, открытой всем ветрам.

После она благодарила старых богов и Единственного разом, что полезла через заросли. Потому как каменистая дорога, обычно пустая, оказалась заполнена пешими и конными, и все они поднимались к Ужиной. Коней привязывали у коновязи, оставляя служкам, и скрывались под низкой притолокой массивной входной двери.

Агле забыла о бедственном своем положении, пролезая под ветками и стараясь не хрустеть. Спугнула зайца, нескольких перепелок... и добралась до стороны маяка, обращенной к морю. Синеватые стесанные глыбы его клали без цемянки, но за столетия. что башня простояла, те сцепились под собственным весом, проникнув друг в друга. А между камнями имелся отвор, узкая бойница, которую укрывали густые черемуха и шиповник.

Протеребившись сквозь колючки, ведьма вдруг поняла, что может слышать и видеть все, происходящее внутри маяка. Весь просторный зал с печкой-сеердамкой в торцовой стене был перед ней как на ладони. Ее же саму не мог видеть никто. Разве что чувствовать. Но всем было ровно не до нее.

— У, разбойники! Голодранцы! Дернула ж вас нелегкая! — ведьма аж шарахнулась — так внезапно прорезался в бархатном голосе Андре Шенье визг базарной торговки. Из тех, что душой и телом за Синедрион, мозгов в голове ноль, зато страсть и глотка луженая. — Муки в городе осталось на три дни? Цены на хлеб рванули и на все остальное? Ругать власть спокойно не дают? Так это что же, повод бунтовать?! В первый раз, что ли? И вообще, ар претор же клятвенно обещали накормить всех… двумя хлебами и тремя рыбами!

Капитул грохнул. Хохот метался по залу, гася свечи. Мужчины одобрительно вскидывали кулаки. Андре улыбался и раскланивался, прижимая ладонь к сердцу.

Он был красавчиком и одним из тех, кто спасал барона Береша. Ведьма запомнила Шенье еще с лагеря — такого не запомнить сложно. А имя ей Майка назвала. С Рошалем он был не разлей вода.

— Спокойствие, благородные ары! Спокойствие! — адвокат (и канцлер "Консаты") взмахнул грустным почтовым голубем, которого держал, пропустив пальцы между лапами.

Через высокие окна Ужиной башни лилось солнце, блестело на золотом шитье поясов и камзолов, расцвечивало гобелены и цветной разогретый кафель печки. Дырявая память смилостивилась. И Агле смогла бы сейчас узнать и назвать по имени каждого, кого хоть раз описала ей Гражина.

Слева от Рошаля опальный барон Александр Галич, флаг-командор Консаты, ее главнокомандующий — дерзко торчат с загорелого лика жесткие седеющие усы. Этот у Гражины на третьем месте по ненависти от брата. И третий год он благополучно бегает от крыжаков.

Дальше — изящный и стройный Андре Шенье, только что давший всем повод посмеяться. Красавец, бретер, амант таконтельских барышень. А еще блестящий логик и стратег, поэт и... составитель Марлезонской конституции. И проекта конституции Подлунья.

— ...а быдлу не нужна конституция! Быдло должно быть ласковым, трудолюбивыми и богобоязненным, платить налоги знати и требы священникам. И даже не задумываться о каких-то правах! — шипела хозяйка, поминая марлезонца не добрым и не тихим словом.

Витольд Ауле и Рушенец, утопивший щеки в бобровый воротник, оглянулся на Неля, прилипшего к печи-саардамке за спиной Юргена...

Рыжебородый кругломордый медведище возле него... Агле охнула. Рядом с Витольдом сидел сам Либавский князь! А ведь и Луций Сергий, и Гражина были свято уверены, что он достаточно подкуплен и напуган, чтобы оставаться на их стороне!..

Дальше она осмотреться не успела. Рошаль постучал рукой с зажатым голубем по столу. Птичка перестала быть томной, распустила крылья, покосилась кровавым глазом и наконец удачно клюнула. В ту же руку, что укусила Агле, став лисой.

Канцлер дернулся.

— Ары! Састина взбунтовалась и просит помощи. И теперь, уважаемый капитул, нам предстоит решить, лезть ли в приготовленную мышеловку.

Шенье отобрал у друга голубя, ласково подул на перья, насыпал на разложенные по столу стратегические карты семечек. Ведьма имела представление о картах. В похожую тыкала холопку носом Гражина, заставляя запоминать дорогу в Ауле. А после еще и посмеялась над ее недалекостью. Она даже представить себе не могла, насколько быстро Агле учится!

— Я бы не лез. У Гната в Састине перевес сил максимальный, — граф Ауле и Рушенец раскрыл шкатулку, переставив на стол с колен.

— Две тысячи крыжаков, — на вышитый алым шелком замок на западе легло четыре черных агата. — Преторская когорта, три центурии арбалетчиков и городское ополчение, — еще один черный камешек добавился к остальным.

— Прошу простить, Витольд, — вмешался Галич, убирая последний агат. — По моим сведениям, войска столичного магистрата распущены неделю назад в связи с их неблагонадежностью.

Флаг-командор достал из шкатулки и повертел в пальцах, заросших жестким волосом, рыженький сердолик.

— Именным приказом претора с одобрения Синедриона и с обязательством сдать оружие в Тверженский арсенал. Но… — Галич посмотрел сердолик на свет, — бургомистр был предупрежден о таком исходе заранее. В городе много подвалов и колодцев. И кнехтов, не чистых на руку.

Он ухмыльнулся.

— А еще, говорят, крысы и мыши любят навещать пороховые погреба.

Капитул встретил заявление опального барона дружным смехом.

— И много ли пороху было съедено? — прогудел Либавец.

— Достаточно, чтобы с помощью наших агентов Састине продержаться около недели. Претор с когортой заперся в Тверже, остальных бросил на улицы и оборонять городские стены. Как вы понимаете, крыжаки под бельты и пули не очень-то горят лезть, — дернул плечом Галич. — Это не метелить безоружных. Ну и с претора там только ленивый не ржет.

Либавец хмыкнул:

— И мы поржем. Когда победим.

— Неделя, — Шенье подергал себя за горбатый нос. — Неделя… Или смогут дольше?

— Быстрым маршем отсюда до столицы в неделю можно уложиться, — заметил Береш. — Даже быстрее.

— Чего от нас, кстати, и ждут. Чтобы ввязались в мятеж с голой дупой и кинули все силы на Састину. Столица жеж, сердце страны. Тут любой вскинется! — проскрипел Рошаль.

— Ясно, отчего «патриот» рифмуется с «идиот», — поддержал Андре.

— Гнат далеко не дурак, чтобы там о нем ни думали. И сегодня голуби много куда и откуда летят, — канцлер стукнул ладонью, заставив птицу шарахнуться. — У нас два пути. Выжидать и делать все, как планировали. Либо... полезть в капкан и разворотить его к...

— Свинячей маме, — князь Юрген подался вперед, сцепив перед собою пальцы. — Састина — действительно сердце Подлунья. Она стоит на моей земле. И я ей обязан. Так что лучше пусть идиотом, чем сволочью.

Зеленые глаза сверкали. Агле казалось, сейчас не солнце, а именно они освещают изнутри Ужиную башню. И запах близкого моря, цветущего шиповника, крики чаек накрывают ее с головой, заставляя ноги подгибаться в томлении. Князь был всем для нее. И для тех, кто внутри — тоже.

Звездой, денницей. И Агле добавила к его слепящему свету капельку своего огня, заставив мир качнуться туда, куда Юргену было нужно.

Князь Либавский, перегнувшись через Витольда, лапищей, поросшей рыжим волосом, хлопнул магистра по руке:

— Согласен. Что делаем?

— Начинаем.

— Разорвем же страну... — плаксиво выдохнул не известный ведьме: сухонький, похожий на былинку человечек в слишком просторном для него упелянде с бобровым воротником и квадратной черной шапочке.

— Господа, давайте успокоим Аллояра, — попросил Шенье, улыбаясь. — Нельзя ли еще раз огласить расклад сил? Кто из князей несомненно примет нашу сторону?

— Ну, я, — прогудел Либавец.

Андре учтиво кивнул.

— Позвольте, — Рошаль отпихнул настырного голубя, провел над картой ладонью. — При любом раскладе у нас в союзниках Либава, Вакарас и Ардея, — он указал на юго-восток, центр и северо-запад империи. — И Усть-Иссолье — если поднимем каторжников. Остальные будут тянуть и колебаться. А княжество Гнатское…

— Верно хозяину, — Витольд выложил пять черных агатин — по одной на когорту — поверх изображения Эркеля, стольного града Гнатских князей. Скорее всего, тамошний легион уже идет на Састину.

— Но точных известий не было? — Галич подергал ус. — С тем же успехом они могли пойти нам навстречу. А поскольку сил примерно поровну… им… есть смысл укрепиться стекольненским гарнизоном. Добежать короткой дорогой…

Белобрысый Нель хмыкнул.

— Молодой человек хочет что-то сказать? — повернулся к нему флаг-командор.

— «А Красная Шапочка пошла по длинной». Дороге, в смысле.

Агле заморгала. Галич тоже.

Хотя ведь Береш сам тогда, ночью, признался Юргену, что мать, спасая от мести Гната Майку, его и себя, увела всех через Переход в Навь, в чужой мир. А там ведь точно поют другие песни, рассказывают другие сказки, говорят другие слова. И обычаи там не такие, как здесь. И это объясняет ослиное упрямство Майки и ее нежелание подчиняться Юргену или отцу. И эту непонятную Красную Шапочку, что звучит, как чье-то имя.

— А… а между прочим, в этом что-то есть, — подкрутил ус барон Александр. — Как вы сказали, молодой человек? По длинной?

И захохотал, хлопая себя по ляжкам, как петух крыльями.

— Этого они от нас точно не ждут!

Рошаль поморщился. Испуганный голубь устремился в окно. Шенье моргнул и уставился в карту стеклянным взглядом.

— Морем, — дружно выдохнули оба. — Витольд, для рыбаков и контрабандистов, — два пальца одновременно ткнули в мыс на крайнем западе, — мы идем на Довр.

— Интересно, на чем? — пискнул мелкотравчатый.

— Аллояр! — забасил Либавец. — Вы скучны, как уд покойника! Прощения, ары…

— В Стекольню идет орденский конвой, фрегаты «Аманда» и «Рюбецаль», два торговых флейта и бригантина с грузом арбалетов огневого боя, — Рошаль подсунул под локоть спорщику стопку писем. — Дадим им сигнал причалить к Рушенецу.

— Что, Аллояр, может Орден перекупить флейты со всем содержимым? — поднял длани Либавец.

— Но торговые обязательства… Если магистр подпишет, — мелкотравчатый поджал губы.

Шенье потер твердый подбородок:

— Этого нам не хватит. Даже если всю мелочь подгрести... влезет одна когорта, — он сдвинул на воду лазурит. — А у нас их пять. Плюс кони и орудия.

— Дык, — Либавец запустил в бороду толстые пальцы, — возьмем мой порт! Город не одолеем, а это — тьфу!

Он потянулся так, что скрипнула скамья.

— Владельцам судов отступное заплачу и к Зофке на меды отправлю. Мне тут нальют? В горле пересохло!

Писец отложил перо и взялся разливать по кубкам вино из большого кувшина.

— Значит, делаем вид, что идем на Довр, а сами сворачиваем сюда... Высаживаемся и лесом…

— Андре, не выйдет! — граф Витольд потянул себя за ухо. — Не хватит трех дней туда дойти — хоть сдохни. Ветер прижимной и меняется все время. Фрегаты пойдут в бакштаг, коги с халками — только на веслах.

— Тогда пока подтянем к столице кого сумеем, — Галич накрыл Састину ладонью. — Вынем из замка Вакарас тяжелую конницу, заберем ополчение из Велеиса. Вдогон крыжаки не кинутся — полыхнет город.

— Хорошо бы в Довре заварушку… — протянул Шенье мечтательно. — В самом городе и с моря десант…

— А вот это можно, — сверкнул глазами Юрген. — Наши паровые фрегаты из Гербеля до Довра добегут вполне. Сколько там в порту орудийных башен? — князь сощурился, припоминая. — Будет им десант. А вот нам… Нам лучше сюда, еще восточнее. У Рудвы оставляем заслон и трактом на Эркель.

Несколько мгновений стояла тишина. Агле передохнув, напрягала глаза, пробуя разглядеть освещенную солнцем карту в деталях. Колдовское зрение приблизило ее, сделав заметной до каждой буковки в подписях под речками, трактами, берегами. Цветные хвостатые вымпелы обозначали поселки и города, зубчатые башенки — укрепления и замки.

— Заслон?! — взревел Либавец, заставляя ведьму вздрогнуть и потерять концентрацию. — Заслон, холера? Городишко брать не будем?!

На багровом лице отразилось такое отчаянное изумление, что Шенье захохотал.

— Так их всех! К черту правила! И пусть считают, что мы там застряли. Пусть запутаются вконец. Пару орудий и паровую катапульту... А мы…

— За три дня не успеть под парусами, — повторил Витольд, указывая на изгиб берега восточнее Ауле. — Даже за Соколий мыс. А ближе к Рудве тем более.

Оживление спало. Над картой склонялось три десятка глубоко задумавшихся мужчин. А ведь решение было таким простым! Голоса из гримуара знали. И теребили Агле, принуждая действовать.

Она никак не могла бы проскользнуть в Ужиную мимо многочисленных слуг и стражи — разве что в лисьем облике. Но как туда пронести одежду? А очутиться нагой перед всем капитулом — тело заливало жаром от одной мысли об этом. Ведьма даже тронула щеки — не горят ли. И подняла глаза наверх. Там был второй путь.

Там, где Агле стояла, Ужиная башня почти вросла в скалу — и до ее вершины было каких-то два человеческих роста. Правда, взобраться мог помешать нависающий карниз с зубцами, но попрыгав, ведьма разглядела пролом между ними, где камни выкрошились. Вроде забраться можно. И не так страшно, как спускаться с отвесной башни, где был Майкин покой.

Оказалось, карабкаться на верх Ужиной было не сложнее, чем на дубы, на которые ведьма взлетала кошкой. Выступающие камни давали надежную и удобную опору рукам и босым ногам. Да, она сломала ноготь, пальцы едва не застряли между голышами, да и разбить их до крови она умудрилась, но упорно лезла наверх.

Переступая по стене ногами, отчаянно сопя, она подтянулась и пролезла в пролом. И лежала на животе какое-то время, отдыхая и отходя от страха. Перекрытие, подпертое снизу балками, было прочным, море билось о камни внизу, орали чайки — заглушая любые звуки. Так что вряд ли ведьму услышали.

Наверху над плоской вершиной маяка поднималась на столбах шатровая драночная крыша. А почти весь верх широкой площадки занимала каменная чаша со следами копоти и сложенными шалашом дровами — их должен был разжечь смотритель в случае бури или тумана. Обходя чашу посолонь, Агле искала люк, чтобы спуститься, и надеялась, что он не заперт.

Она не учла одного — гнездящихся на верху Ужиной башни чаек. Похоже, чайки сидели на яйцах или птенцы уже даже вылупились — такой громкой, такой внезапной и ярлостной была атака птиц, защищающих свой дом.

Агле локтем прикрыла от когтей и клювов лицо. Но чайки продолэали атаковать, раздирая рукав и руку, кидаясь на голову, проезжаясь когтями по плечам. Они нападали с разных сторон, не зная удержу и страха, кровь ведьмы брызгала ягодами рябины. Агле толком не видела и практически оглохла. И не заметив раскрытого люка, крича, катком покатилась по лестнице вниз.