Глава 16

1492 год, июнь. Замок Ауле и окрестности

В окно тянуло сладким духом шалфея и воды с замкового пруда. Орали лягушки, всходила обкусанная луна.

Агле переступала босыми ногами, по которым тянуло ледяным сквозняком, в замковом коридоре перед спальней Неля Береша. Рядом дрожала Майка, кутаясь в шаль.

Барон уже давно должен был заснуть, мгновенно, едва голова коснется подушки, но сон к нему тоже не шел. Нель ворочался, жалуясь вслух то на слишком мягкую постель, то на слишком розовый свет луны. Да еще жуткий раскатистый хохот филина вклинивался в лягушачий любовный речитатив, этот и покойника поднимет. Судя по звукам, барон сел на постели. Звякнул кувшином, плеснул вином. Долго и шумно пил и наконец угомонился.

— Сейчас или никогда! — прошептала Майка, пропихивая в щель под дверь обмотанный платком поднос и ковыряясь в замке.

Ключ с глухим стуком упал. А через секунду уже был у Майки в руке. И заскрежетал в замочной скважине.

— Смазать надо было... — проскрипела Агле.

Ей жутко хотелось спать, болела голова. Да еще Гражинин посланец запустил в окно камешком с запиской, назначая встречу.

И идти было больно и страшно, и не пойти нельзя. до дна надо было испить эту чашу. А тут долговязая! Когда ведьма уже готовилась выйти, ввалилась в покой, обрыдала и обсопливела, ничего толком не говоря. И только после изрядной порции вина и легкой пощечины выдавила, что волей отца сговорена за князя Вакараса. И что вот прямо сейчас готова умереть, чем выйдет за него замуж.

У самой Агле ноги подломились. Голоса из гримуара твердили, что с заручинами Юрген подождет, оставит на после мятежа. А свадьбе так и вовсе не бывать.

Но это что же получается? Если дурища Майка наложит на себя руки, а Юрген станет ее оплакивать, то и войны никакой не случится? И Гражина с Гнатом уже могут праздновать победу?!

Долговязой Агле отвесила еще пощечину.

— Помолчи! Дай подумать!

Думала она недолго. Майка и сама подсказала решение:

— Если уж замуж силком, — пыхтела она, по привычке кусая кончик косы, — то первым Юрген у меня не будет. А там... как-то образуется.

Ну да, первый раз не с ним, и второй... забрюхатеет, думала ведьма с презрением, и князь сам на нее не взглянет.

Любовные чары она наводила кое-как, не тем была занята голова. Зато сурьмы, румян, дорогих духов не пожалела. И велела Майке крадком пробраться к себе и надеть самую красивую ночную рубашку и самую дорогую, что у нее в сундуках была.

И только под дверями Неля, переступая на холодном полу, опомнилась, какую же совершает глупость. И подлость по отношению к Юргену. Ведь побудь с ним Майка хоть раз — поймет, оценит, ни за что с ним расстаться не захочет. Да этот Нель просто мыша, моль бледная рядом с ним! А что втемяшились долговязой великие любощи — так с кем такого в семнадцать лет не бывает? Не головой тогда думают.

Но отступать было поздно.

Внутри спальни вроде как что-то шорхнуло. И зазвучало глубокое сонное дыхание.

Майка оглянулась на Агле, умоляющими бледными глазами посмотрела в темноте:

— Ну... я пошла?

— Да иди уже! — ведьма толкнула ее в спину. Судьба была на Майкиной стороне — барон засов на двери не наложил.

Дверь со скрипом растворялась. В комнате — куда не доставал свет от окна — было так же темно, как в коридоре. Долговязая вошла, выставив руки перед собой, запнулась за сундук, ойкнула. И тут что-то пошло не так. Не спал барон. Возможно, сделал куклу на кровать из подушек и одеяла, чтобы обмануть противника. А сам набросился сзади. Майка задушенно пискнула... Сверкнул в лунном луче нож.

— Тьфу, я ж тебя чуть не убил! — взревел барон. — Майка! Леший тебя раздери! Что ты здесь делаешь?!

Она завозилась, должно быть, терла шею. Агле бы уйти неслышно, но ноги словно пристыли к полу. А Береш, чиркнув огнивом, зажег свечку в стеклянной абажуре.

— Ой, больно! Я пришла.

— Вижу, что не прилетела.

Тут снова захохотал филин, и Майка прижалась к Нелю дрожащим телом. Тот легко обнял ее, усадил на кровать. Влил в рот вино из кубка, несмотря на сопротивление.

— Спаиваю тут мелких!

Все это видела Агле в приоткрытой двери, как в раме. И оно казалось ненастоящим. Ведьма неслышно вздохнула, разом желая, и чтобы у них все сладилось, и... наоборот. Голоса из гримуара захохотали не хуже филина. Агле прижала ко лбу ладонь.

А Майка вскинулась, завизжала:

— Я не мелкая! Мне восемнадцать будет. Осенью.

— Вообще-то — будущей весной. Для меня ты всегда будешь мелкая. Кто тебе коленки залеплял подорожником, когда ты их разбивала?

Рука девицы как-то неожиданно оказалась в его руке, но Нель оттолкнул ее, словно жабу, едва тронув перемотанный бинтом безымянный палец.

— Можешь не прикидываться, — сказал брезгливо. — Я знаю о кольце и... об остальном. Я-то, как дурак, правда думал, пухнет палец! К Рошалю тебя отвести хотел. Или к этой твоей... лисе драной.

— Не смей Агле ругать! А то...

— А то что?!

Майка виновато потупилась.

— Я извиниться пришла. А то вы послезавтра уедете и — всё.

Нель хмыкнул:

— Почему всё? Лично я вот помирать не собираюсь. Да и за что извиняешься?

— Что в тебя плюнула. А потом тебя…

Майка заревела. Барон сунул ей платок:

— Это никак не связано. Это мне перед тобой извиняться надо, дурища. Что втянул в такое. И домой не отправил.

— Я и так дома! Отвернись, пожалуйста, а то я стесняюсь, — пробормотала Майка жалким детским голоском.

Нель послушался. Майка шуршала и шелестела, раздеваясь. А Нель широко зевнул и уронил голову. И мигом проснулся, стоило девице его позвать. Долговязая скинула платье, оставшись в невероятно просторной и длинной складчатой ночной рубахе из плотного льна, до горла застегнутой на жемчужные пуговки. Тонкое зубчатое кружево украшало угловатый и невероятно широкий отложной воротник. Снаружи виднелись только голова на тонкой шейке и пальцы рук.

Барон расхохотался не хуже филина. Агле тоже зажала кулаком рот. Лучше уж вовсе без рубашки, чем в такой! Все ее любовные чары просто... померли... От смеха, не иначе.

А Майка обиделась. Она-то полагала себя невероятно привлекательной и желанной! Задрожали губы и ноздри, глаза наполнились слезами. Пальцы судорожно комкали подол. После дернулись к вороту и стали расстегивать пуговку одна за одной, обнажая грудь. Кожа была куда темней рубахи. Но юные холмики с капельками сосков сияли.

Агле задохнулась. И увидела, что Неля проняло. Его соски тоже отвердели и дернулись вперед, а ткань на штанах между бедрами вспухла.

— Майка, прекрати! — он решительно запахнул на девице рубаху. — Не думаешь же ты, что я стану гадить в доме своего спасителя и друга, насилуя его дочь?

Она заморгала, брызгая слезами с ресниц:

— Я сама пришла!

— Это неважно.

— Если ты мужчина и знаешь, что такое любовь — не говори «нет».

Что она несет, подумала Агле? Зачем болтает, когда нужно действовать?!

— Цитатами из интернета меня не проймешь!

— Это не интернет! Это на стене в Помпеях было написано! Ты нам сам рассказывал!

— А Юрген... что?! — словно идя по болоту, пробормотал он. — Ты иди, Майка. Я спать хочу. После поговорим.

— Меня за него выдадут! — взялась трясти его долговязая.

— Не выдумывай, — белобрысый зевнул, отстраняясь. — Я тебе говорил, что ты моя рабыня? А значит, моя собственность? Даже если не говорил — без меня не выдадут. Вон хоть у Рошаля спроси. И отцепись уже!

Агле чувствовала, что он на грани. Еще миг — и завалит дурищу на постель.

Майка замахнулась. Но драться не стала, всхлипнула:

— Ты меня не любишь! Не понимаешь... Меня после обручения вообще отошлют... куда-то! Не помню, куда!

Ведьма подумала, что это будет лучший выход. Для всех. И если она сама будет рядом, а Майка — далеко, Юрген вообще перестанет о долговязой думать.

А барон непочтительно заржал.

— Ужас-ужас-ужас. Майка, брось! Тебя защитить хотят...

— Раз я твоя рабыня, я с тобой останусь!

Она вытянулась на постели, принимая позу, которую считала самой обольстительной. Выглядело это смешно, нелепо и, как сказала бы Гражина, подумалось Агле, вульгарно. Но пот полз у барона по лбу, губы пересохли, а уд рвался из штанов.

Береш вцепился в стеклянный кувшин обеими руками и хлебнул. Вино потекло по небритым щекам и подбородку. Взгляд скосился... Агле поняла, бырон видит! Бегущих-текущих вокруг груди и лона Майки стеклянных змей, сладко воняющих любовными чарами.

— Агле! С.ка! Я ей голову откручу! Зачем это ей?!

Взбешенный Нель швырнул в Майку ее же платьем. И грубо выкрикнул:

— Одевайся и пошла вон!

Она путалась в подоле и рукавах, и барон, не обращая внимания на слезы и ойканье, натянул дуре платье через голову, кое-как обдернул:

— Пошла! Нет, постой!

Перекинул Майку через колено и пару раз от души шлепнул по упругим ягодицам.

— А вот теперь пошла!

И стал остервенело расчесывать себя между бедрами.

А Майка в слезах и соплях выскочила из спальни, едва не снеся Агле с ног. Снова сунула голову в дверь:

— Я тебя ненавижу!!!

Дробно простучали пятки по камню. Барон зевнул. Связал узлом светлые волосы и побрел к двери. Плотоядное выражение его лица заставило ведьму шарахнуться и сбежать.

Она уже думала, что на сегодня избавлена от этой сладкой парочки, и пора выбираться из замка — как на плаху. Но Майка, словно ведомая темным инстинктом, врезалась ведьме в живот:

— Он меня не любит!!!

—Тихо! — Агле заволокла долговязую в ближайшую комнату. Она чувствовала: Нель тоже рядом. Но шептать не стала. Голоса из гримуара подсказали, что если барон Береш увяжется следом, то гонец Гражины не изнасилует ее больше. И к чему ждать случайного спасителя, когда можно привести его с собой? Ведьма не чувствовала себя ни злой, ни коварной. Просто игрушкой больше быть не хотела.

— Хватит слезы лить! Толком говори! — прикрикнула она на Майку. чувствуя, как истекает время.

— Он меня не любит!

— Позы обольстительные принимала? Платье сняла?

Майка затрясла головенкой, подтверждая.

— Я ему не нужна. Он меня… отшлепал!

Агле прикрыла рот рукой, точно откашливаясь.

— Мне теперь только в омут! — рыдала долговязая.

— Тьфу на тебя! Если бы он не любил, разве бы стал браслет обручальный готовить?!

Нель аж захрипел по ту сторону двери, недоумевая, когда коварная подслушала. А нечего было коридорами шастать и песни неприличные горлать.

— Вот что, Майка, — Агле обдернула на подружке платье и обстучала плечи. — Недосуг мне сейчас. Ты иди спать. Да и Нелю твоему недосуг. У мужчин война. Мы позже еще попробуем.

— Он уедет, и его убьют! — надрывалась долговязая.

— Убьют. Если такое болтать станешь. Реветь и на шею вешаться, когда он на другом сосредоточиться должен, — сощурилась Агле. — Тебе терпеливой надо быть. Быстро только кошки родят. А браслет обручальный точно есть. Вот завтра спроси у него.

— А если не скажет?! — проныла Майка.

Агле сердито пожала плечами и пинком выставила подружку за двери (Нель успел отскочить в темноту). Проследила, как та, заплетаясь нога за ногу, идет по коридору. И побежала в другую сторону.

Барон крадучись двинулся следом. Но Агле, усилившая чувства магией, слышала каждый его шаг, сопение, даже бормотание: Неля терзало любопытство, куда и зачем ведьма отправилась среди ночи. Не на свидание же! Любопытство это зелеными искрами разбегалось во все стороны по коридору. И, кажется, даже подсвечивало ей путь.

Спустившись по наружной лестнице, Агле пересекла внутренний двор и свернула к боковой калитке. Нель громко "недоумевал" позади, как она собирается покинуть Ауле, лисой обернется, что ли? И шумно сплюнул, поняв, что у ведьмы ключ.

Стражник, недавно приставленный к калитке, зевнув, отодвинулся, давая пройти. Заперев калитку за собой, Агле остановилась, прислушиваясь и чувствуя, как волоски дыбом поднимаются на затылке — это Береш пытался прощупать караульного, не зачарован ли. Еще Агле услышала жаркий шепот:

— Ты зачем ее выпустил?!

— За травами! Некоторые только в полночь срезать можно, — стражник громко зевнул. — Не первую ночь ходит. Князь Виьольд позволили.

— Как же, травы! — не поверил Нель. — Да что ты возишься, пень болотный?

— Дак ключ!

Ведьма скрипнула зубами, жалея, что заперла калитку за собой. И стоя под стеной мерзла, пока барон бегал за вторым ключом.

Когда он выскочил, Агле уже успела пересечь по бревнышку ров и чуть ли не до колен утонула в росе. Булыжники двора были влажными и холодными, но в траве показалось холоднее. Поджимая пальцы и высоко поднимая ступни, поплыла она в туманах, стараясь, чтобы силуэт в темном плаще ясно рисовался на фоне серебрящейся впереди воды.

Шла медленно, наклоняясь, раздвигая травы, некоторые срезая ножом или выкапывая, и, казалось, внимания не обращала на то, что творится за спиной.

И вдруг — исчезла. Береш дернулся туда-сюда, как потерявший след гончак.

Агле и сама испугалась, очутившись в полной темноте, когда луну закрыла хвостатая туча. Впереди был топкий озерный берег. И она вполне серьезно опасалась поскользнуться и утонуть.

Там плескало и плюхало. То ли щука ходила под берегом, то ли в грязь врезалась лодка. Робкий огонек замерцал между лозняками трижды и погас.

— Думал, ты уже не объявишься. Больному и сдохнуть не долго. А я ой какой больной…

— Из замка сложно было выйти, — ответила Агле, вдруг переставая бояться. — Дочка графская пристала репьем. Любовь у нее.

— Дочка? Откудова?! — удивился рыбоглазый.

— Оттудова.

Она решительно шлепнулась на лодочную скамью, чтобы заглушить шум, с которым Нель ломился сквозь лозняки. Стало хоть глаз выколи, когда пропала луна, а вот звуки отчетливо звучали над водой.

— Хватит ерзать, дура! — связной больно дернул Агле за руку. — Подозрительное видела?

— Не видела. Только соседи частят, точно медом им намазано.

Рыбоглазый гоготнул:

— Каждый от чужого наследства что-то урвать старается. Князь не граф, тут кусок жирнее. И дочка незамужняя. Я бы сам урвал. Адвокат, морда деревянная, здесь еще?

— Рошаль? — переспросила Агле небрежно. — Здесь. Возня с наследством — дело долгое. Ну и почему бы не пожить за чужой счет?

— А красавчик белобрысый?

— А который? — ведьма подняла лицо к небу, словно припоминая. И поняла, что снова видит, как озеро серебрится под дырявой луной.

— По которому все служанки в замке сохнут. На исповеди проболтались. Вроде как недавно его раненым в замок привезли…

— Раненым! — Агле непочтительно хмыкнула. — Да он пьяным со скалы упал! Сродственник графа то ли кузен. По мне, так клинья к Майке подбивает. А та и не прочь.

Барон в ярости заскрипел зубами. Агле раскашлялась.

— Цыц, дура! — посланец Гражины ударил ее по лицу.—Услышат! По воде звук далеко идет. И сама на него не запала разве? Или на другого кого?!

Ведьма молча терла щеку.

— Скользкая ты, — сделал вывод ночной гость. — Вроде при графе трешься, а ничего толком не говоришь. Ты знаешь, что в Састине мятеж?

Она кивнула.

— И что, граф майно спасать не кинулся?

— Я не при нем трусь, а в замке. Что слышу — то и говорю. А к своим тайнам Витольд ни меня, ни дочку не допускает.

— Месяц пролындала, а я от священника больше узнал? — вскипел рыбоглазый. — Арья Гражина с тебя шкуру станет снимать полосами. А я помогу.

— Ты все сказал?

Она привстала, лодка качнулась. Посланец снова дернул за руку:

— Я тебя не отпускал еще. Ты труп ходячий здесь видела?

— Чего-о?! — распахнула глаза Агле.

— Братец ейный мятежный, что в Састинке потоп! Не могла ты не слышать, что он живой. Об этом не только столица гудит, уделы тоже.

Он облапил Агле, точно хотел уловить мельчайшие ее телодвижения. Ведьма отстранилась.

— Руки не распускай. Я пока никаких трупов не видела: ни ходячих, ни лежачих.

— А я вот — видел. Ехал покойничек верхами, и не по разу, живым живехонек. Раз даже его с девкой застал. Вся в лохмотьях и чумазая. Есть у него привычка якшаться со сбродом. Пристрелю его и поеду к арье Гражине за наградой.

Агле словно охрипла.

— Ты хозяйке о нем уже доложил?

— Нет пока. Такие известия лучше лично передавать, и вместе с головой, — связной заржал.

— А если это не он?

Соглядатай поднялся. Лениво процедил:

— А откуда тебе знать, если его не видела? Или врешь?

Он притянул ведьму к себе, пытливо заглядывая в глаза. Сплюнул. Повернулся, чтобы столкнуть лодку на воду.

И упал от сильного удара в спину, глухо стукнувшись о борт виском.

Агле явственно показалось, она слышала хруст — не то кости, не то дерева. Но не отвлекаясь, она потянула шпиона за волосы — в воду. И притопила, прижав коленом.

Ей не нужен Нель! Она справится. Ведь дело не о ней, не о ее жизни! Юрген...

Луна еще раз скрылась за тучи и вынырнула снова, а ведьма все стояла в воде, прижимая врага, чтобы наверняка утонул. И только когда тот перестал пускать пузыри, отпустила.

Потом она долго возилась под берегом: искала камень, чтобы привязать к шее и утопить тело, чтобы больше не всплыло. Тяжелый всплеск обозначил окончательное исчезновение посланца. Разъезжаясь ногами на грязи, Агле оттолкнула лодку и провожала ее, стоя в воде и дрожа от холода. Простого холода, совесть ее не мучила.

Позади, в кустах, возился Нель. Ведьма отмечала это краем разума, не оборачиваясь. Пусть хватает, пусть сдает — Юргена она спасла, и это главное.

— Послушай, — окликнул он мысленно.

— Что? — отозвалась Агле так спокойно, будто всегда этим даром владела. А ведь даже с дедом Романом говорила только вслух.

— Я спросить хочу. То есть, не тебя, а себя, — продолжала виться мысль. — Интересно, хватило ли бы духу мне самому? Чтобы не в поединке и не в бою, а вот так, хладнокровно? Но ты права была. Ведь навсегда не зачаруешь на беспамятство, чтобы он ничего не мог сказать?

— Нет.

— Вот и хорошо, — ар в кустах вздохнул. — Вообще ты это зря. Через пару дней имя ожившего князя будет реять над Подлуньем открыто.

— Он меня насиловал! — Агле резко развернулась и заорала это в шевелящиеся кусты. — Этот... шпион! Я бы его убила все равно! А ради Юргена — тем более! Ты это понимаешь?!.

Ей никто не ответил. Возможно, Нель давно ушел, а беззвучный разговор только померещился ей от... страха? Она прислушалась к себе. Ничего в Агле сейчас не было. Ни страха. Ни даже любви. Безразличие обвалилось на нее, тяжело придавив плечи.

Мокрую одежду ведьма отжимала по дороге дважды — то ли вода ее сильно беспокоила, то ли в движениях избывала пережитое. Еще бы, ну не каждый же день она убивает шпиона Гражины и топит труп.