Глава 17

1492 год, июнь. Замок Ауле

Агле бежала чересполосицей тени и света от горящих по стенам коридора факелов. Босые ноги едва слышно шелестели по плитам.

В этом конце замка стражи почти не было, а дверь в Голубиную башню уже маячила впереди. Ведьме хотелось наверх. Там, где голуби спят, спрятав голову под крыло, и сонный лунный свет, сеясь в прорехи крыши, молочными пятнами лежит на полу.

Забиться в угол и...

— Ливия, стой!

Архивная мышка, невеста Юргена, убитая, якобы, по его приказу! По крайней мере, так думала сама Лив, становясь частью химеры, пока ведьма ту не изгнала... Куда как просто принять человека за привидение, когда темно и он одет в светлое.

Голос Юргена заставил Агле замереть на месте, горячая рука обхватила плечо. Ноги женщины подкосились. Должно быть, Нель все господину рассказал.

Как же она глупо попалась!

«Хочешь и рыбку съесть, и на сухое сесть?» — как наяву, Агле услышала голос деда Романа. В отношении мужчин в его устах выражение звучало неприличнее, а для внучки он делал исключение. Вспомнился дед, вспомнилась деревенька Катин Яр. Ведьма всхлипнула и резко обернулась, пытаясь высвободиться. Из-под спутанной, мелким бесом вьющейся гривы яростно уставились на князя серо-зеленые глаза.

— Я Агле!

— Я уже понял.

Улыбка Юргена обожгла, как крапива. Ведьма всхлипнула.

Не выпуская ее, князь толкнул ближайшую дверь. Завел Агле в пустую парадную спальню, завешанную пыльными гобеленами. Лунный свет пробивался в высокое зарешеченное окно, дымными языками облизывал блестящие плиты пола.

Князь усадил пленницу на ларь, застеленный шершавым менским ковром. Подтащил тяжеленное кресло и устроился напротив, положив руки на колени.

— Нель ходил за тобой к озеру.

— Я сама его туда заманила.

— Зачем?

— Чтобы он убил посланца Гражины! — выкрикнула она. — Я боялась... боялась...

Ведьма затряслась. Сгребла край ковра и набросила на плечи.

— Не справиться? В первый раз убила?

Юрген не издевался.

— Ага, — прошептала она, едва не сломав стучащие зубы.

Князь оглянулся в поисках вина, досадливо поморщился и, пересев на ларь к Агле, обнял ее трясущиеся плечи.

— Потерпи немного. Легче не станет, но отпустит.

Зареванным лицом ведьма ткнулась Юргену в плечо.

— Расскажи, как это получилось, — сказал он мягко.

— Что?

— Все. Как ты угодила на службу к моей сестре?

Агле сползла к его коленям. Ледяными пальцами обхватила ладонь, чтобы отыскал среди откинутого на сторону пружинящего облака волос прядь, что никак не желала отрасти.

— На жадности она меня поймала, когда я руку висельника себе прибрала. Волосы отрезала. Я в полной ее власти!

И стала взахлеб рассказывать снова: про Катин Яр, про дедку Романа... А теперь уж и про Гражину. Магистр слушал, опустив голову на руки. Агле выдохлась и замолчала.

Она ждала... презрения? Чего угодно. Но не того, что огромный Уж обернется вокруг нее, заглядывая в глаза золотыми глазами с черными вертикальными зрачками. Что пряный запах его сухой кожи накроет с головой. И что сама Агле, обхватив руками, станет целовать его черные губы, и глаза, и треугольную голову.

В этой чужой, не прибранной спальне, где пахла сыростью давно не перестилаемая кровать, готовы были поддаться любовному безумию оба. И Уж с узором на шкуре в три кольца обнимал ошалевшую от счастья женщину, пока не распревратился и не отстранился — уже человеком.

— Останешься с нами, — сказал, сжав ее запястье. — Будешь слать Гражине голубков с тем, что я скажу. Не стану судить тебя сейчас. Хорошие лекари войску необходимы. И колдуны тоже. Но... большего я не могу дать тебе. Не проси.

— А твой Нель не ляпнет, что я перетравлю это войско? — глотая слезы, усмехалась она.

Князь Вакарас хмыкнул:

— Не ляпнет. Он защищал тебя. Сказал, ты не сдала посланцу ни одного из нас. Словно тебя сам Бертальд учил!

— Кто?

— Великий Герольд "Консаты".

Князь поднялся, беря ведьму под руку:

— Не бойся моей сестры. Что сделает над тобой дурное. Есть Тот, кто защитит твою душу от любого зла. Примешь ли ты его?

Агле, сглотнув, кивнула. Все равно: лишь бы с ним.

И забыть, что где-то есть Гражина — готовая выдернуть душу ведьмы, как соломинку из копны, и швырнуть в огонь. Что ее могут защитить, Агле не верила. Арья Вакарас предательства не простит.

И забыть, что завтра Юрген обручится с капризным ребенком Майкой — которая его не любит. А может быть, и вовсе не знает, что такое любить.

Князь вел ведьму за руку по замковым переходам, сперва знакомым, а после тем, о каких она не подозревала. Махнув страже, вышел в квадратный двор, миновал узкую калитку и отпер тяжелые кованые ворота замковой часовни.

Внутри был полутемно, мерцала в апсиде лампада да светила в узкие окна по левую руку убывающая оливковая луна. По прикидкам Агле, истекала вторая стража, но даже намека на рассвет еще не было. Точно они вдвоем сейчас оказались в той Нави, которую благополучно миновали накануне.

Прямо перед ведьмой темнел на стене странный крест: не привычный, со срезанной верхушкой — как в храмах Единственного. Четырехконечный. Две статуи стояли по сторонам от него, точно охраняя. Мужчина в корзне и черноволосая женщина в синем платье, туфелькой наступившая на придавивший гадюку рогатый месяц.

"Славящая Аль Керим и Ян Безумец, за кого бы их ни принимали сейчас", — прошептали голоса.

Ведьма смутилась под взглядами — луна, отраженная в смальте, делая глаза статуй живыми.

Князь преклонил колени. Агле рукой могла дотронуться до его пушистого затылка. Погладить. Или вонзить булавку, которой скалывала лиф. Дикая мысль мелькнула и пропала. А Юрген, помолившись, встал и крепко, властно повел Агле в стену.

От жеста его руки стена с крестом разошлась надвое. И они вышли в лес.

Подушка прошлогодней иглицы пружинила под босыми ногами Агле. Влажно щекотала ступни. Князь придерживал упругие ветки и обрывал паутину, чтобы ведьма могла пройти.

Чаща была неотсюдной: изломанной и дикой. Словно все леса мира собрались, чтобы отразиться и исказиться в ней. И дышалось здесь по-другому. И небо, усеянное крошевом звезд, выглядело иначе.

— Не оглядывайся.

Но ведьма, не утерпев по женскому любопытству, кинула взгляд искоса: вместо человека рядом с ней скользил, изгибаясь, уж в золотой короне. Еще взгляд — рядом уверенно и... отстраненно — идет человек.

Буреломная чаща раздалась, пропустив их к ветвистому оврагу. Глубокий, широкий, он дышал холодом и казался непреодолимым.

Юрген снова перекинулся в ужа. Узорчатое тело легло через овраг. И Агле по нему, как по мосту — над гнилыми туманами и острыми зубьями обломанных сучьев — побежала с одного берега на другой. И уже по ту сторону шумно дышала, отходя от страха. Понимая наконец, что находится между явью и сном.

Лес уступил поляне с густой травой. Бочажок посередине был, словно зрачок, а ели, окаймлявшие поляну, казались ресницами. Луна отражалась в темной воде, серебром сияла на цветущих ночных кубышках.

Когда Юрген повел ведьму в воду, она испуганно дернулась. Но горячая, сильная ладонь на спине не позволила убежать.

— Идем. Тут не глубоко.

И Агле, не терпевшая воду, покорно вошла. Оказалось действительно неглубоко.

Дно было песчаным, ровным, мягким. Коричневая вода, полоща юбку, колыхалась вокруг. Ведьма глянула на свое отражение. Смешная лисичка помаргивала с воды. Рядом тянулось к небу узорчатое ужиное тело.

Шишечка, упав с ольхи, разбила отражение. А когда вода перестала морщить, в ней видны были только люди. И луна со звездами над ними.

Там, где князю было чуть выше колен, он остановился. Пригоршней зачерпнул теплую воду, брызнул Агле на лоб, живот и плечи:

— Во имя Единственного, и Сына Его... Прими искупление, и да станут Двое тебе защитой…

Загородившись волосами, ведьма глядела на Юргена. Как капли текут по смуглым щекам и в распахнутом вороте. Их так хотелось слизать языком, ощутить вкус солоноватой кожи...

— А ты?!

— Я буду защищать тебя, пока не умру — сказал он серьезно.

Ведьма вдруг словно взлетела. Она увидела Подлунье сверху: реки, озера, колючие щетки лесов и белые ленты дорог, заливные луга, квадратики полей, сонные деревеньки и городки, громады храмов и укреплений... И Ужа, обернувшегося вокруг мира, чтобы его защитить. Шкура была в узорах, как в шрамах. И острые зубцы короны сверкали под луной.

Агле бурно дышала. Грива разметалась, кудрявой шапкой лезла на глаза. Потянувшись на цыпочках, ведьма заглянула Юргену в глаза.

— Я ведь пойду с войском.

— Да. Нам очень нужна твоя помощь. И как лекарки, и как ведьмы.

— Майка сказала, вы обручитесь завтра.

Он кивнул. Понимая чуввства Агле, князь, возможно, как-то и хотел смягчить известие, и не мог соврать.

— Но она не едет с тобой? Ты не женишься?

— Агле, — он отстранился. — Я ухожу на войну. Все мое имущество и так отошло Витольду. Не хочу, чтобы Майка стала молодой вдовой. Обручения вполне достаточно.

— Можно, мы посидим немного?

Они уселись рядом, опустив ноги в воду. За еловые верхушки катилась дырчатая луна. Горячее тело Юргена грело ведьме левый бок. Голоса из гримуара тихо зашелестели ей на ухо. И Агле повторила вслух:

— Прости то, что я скажу. Если зачнешь ребенка — не так страшно умирать.

— Я не собираюсь умирать, — он тихонько фыркнул. — Как не собирался сидеть за решеткой, пока мою страну раздирает междоусобица. Пока каждый недостойный мнит себя королем. Это зряшная трата времени. Я вцепился в эту жизнь и держусь за нее.

— Я тоже.

Князь обвел ладонью ее щеку. Ладонь была горячей и шершавой:

— Ты должна была сказать мне о Гражине.

— Я боялась! Я боюсь и никому не верю. Верую... Даже голоса из гримуара, бывает, мне врут. Даже дед Роман... Я пойду...

Он остался сидеть на холме. И в его ореховых волосах путался месяц.

Агле уходила, словно вырывая Юргена из себя. Словно с каждым шагом расставалась. И обратная дорога в Явь оказалась удивительно коротка.

Ведьма прибежала к Майкиному покою и изо всех сил заколотила в двери. Долговязая выползла недовольная и сонная. Она хваталась пальцами за засов, голова клонилась, на щеках все еще виднелись дрожки высохших слез. А на запястье постукивал нелепый янтарный браслет.

— Ты чего? — раздраженно спросила она.

Агле встряхнула ее за плечи, чтобы разбудить:

— Идем! Ты должна...

— Куда?

— К Юргену. Ты должна эту ночь быть с ним! Зачать от него...

— Че-го-о? — Майкин рот округлился, а глаза приобрели почти осмысленное выражение. — Ты совсем сдурела? Думаешь, если ты моя подружка и... и ведьма, то ровня мне и смеешь мной командовать?!

— Я не смею. Я прошу.

Агле встала на колени, умоляюще сложив руки на груди. Кучерявые волосы рассыпались, укрывая ее, как плащом. В глазах туманилось. Виноваты были то ли слезы, то ли льющийся в окно лунный свет.

— Да кто он такой, — ярилась долговязая, — чтобы я... такое...

— Я думаю... Он сын Единственного.

Словно колючей веткой хлестнуло в лицо. И рот наполнился кровью.

...Девочке-сосенке отсекли лапки, обрубили верхушку и, притащив из леса неструганое бревнышко, приколотили с коней поперек. Сизые колючие ветки валялись под крестом, ломались под копытами. Раны деревца истекали смолой. Он был душным — этот запах смолы, ландышей, крови, наползающего дождя.

Наставив копья, пялились из седел крыжаки.

Грязно-белые чуги со знаком «тау» поверх кольчуг. Округлые хауберки до бровей. Латные рукавицы; железные пластины на юфтевых сапогах...

Лещина качнулась, пропуская еще одного всадника — сутулого юношу в рясе. Юноша отбросил капюшон за плечи:

— Бра-ат… Не ждал? Думал, что я умерла, верно?

Гражина, ступив на чью-то подобострастную спину, сошла с коня.

Сдернула с шеи Юргена княжескую гривну, оскалившись, стиснула в ладони, поднесла к глазам, наблюдая сияние смарагдов. Махнула рукой.

Князя, сорвав доспехи и одежду, на веревках подтянули к перекладине, прикрутили лодыжки и запястья. И гвоздями приколотили к кресту...

— Тебе надо — вот ты и иди! — орала Майка, вынуждая Агле очнуться. — Эй, ты чего? Что с тобой?!

— Голова закружилась, — ведьма с трудом выплыла из видения. — Правда, пойду я...

Ей хватило сил выйти за двери и там уже сползти по стене. Увиденное корявым выворотнем вертелось в ней, не желая отпускать, как не желает отпускать хвороба. Агле скорчилась, прижав колени к животу и обхватив их руками. И покачивалась, баюкая боль. Майка ей отказала. Юргена не спасти...

Вдруг большая тень, точно бражник, мазнула по противоположной стене. Обрисовала прядущую юную женщину с кучерявой толстенной косой. Легко тянулась вдоль стены рука, и следом за нею нить. И мелодия, выедающая душу, как закат. Тоскливая, бесконечная...

Котю, котю серый,

Не ходи ты в двери,

Не ходи по хате,

Не буди дитяти...

Агле вдруг подумала, что никогда не знала своих родителей. Из родни у ней был только дед Роман. Когда она чуть подросла и стала замечать, что у других детей есть мать и отец, то забросала деда вопросами. А он взялся за хворостину. Любопытство Агле резко увяло, и она не спрашивала больше. А теперь и некого.

Но сейчас ведьма была уверена, что видит свою мать. Что детский разум запомнил картинку и выплюнул на поверхность вместе с колыбельной, когда пришло время.

И что это по-настоящему важно. И мать-знающая вернулась из Нави, чтобы Агле помочь.

Она стала напевать вместе с тенью женщины на стене. Огонь факелов, освещавших коридор, поник. А за дверью в спальню Майки упало что-то тяжелое.