Глава 24

1492 год, июль. Састина

На полпути ведьма позволила себе опуститься в траву, прислушаться к гудению шмелей в цветах, вдохнуть аромат, хотя бы еще немного насладиться хрупкой мирной жизнью.

Глядя на облака, раскиданные по небу, она подумала, что не худо было бы взглянуть на Састину сверху. Словно нарочно тянула время… Все дрожало внутри нее — от усталости и страха.

«Душа моя, ты дура или все-таки ведьма? — спросил внутри нее трезвый голос. — Ищи ворону».

Умостившись поудобнее, Агле потянулась разумом в поисках птицы. Уж чего-чего, а ворон в столице хватало. Они были разумны, предприимчивы и умело выбирали посты для наблюдения. А смотреть глазами птиц ведьма уже знала как.

Город походил на разворошенный муравейник. То и дело напуганные птицы вставали на крыло, распахивая черные перья, и разглядеть Агле успела немногое. Но два видения запали в душу и приходили еще и позднее, точно отпечатавшись в глазах. Горожане в белом, собравшиеся у памятника князю Олаву Вакарасу, завязывали на деревьях лиловые и белые ленточки и ставили по убиенным заупокойные свечки. Мягко колебались над глиняными горшочками огоньки.

Улицы подходили к памятнику с трех сторон. По одной из них, Лебяжьей, катилась на горожан волна крыжаков. Гвардейцы печатали шаг, колотя в щиты. Не то мечтали запугать, разделить, заставить бежать стоящую у них на пути толпу. Не то ритмичным звуком подбадривали себя и глушили совесть.

Мужчина в расхристанной рубахе пошел им навстречу. Он шел, распахнув безоружные руки, совсем один. И не боялся.

— Не идите против людей! Не надо!

Бельт ударил его в грудь. Ломая ребра, отбросил на мостовую. Белая рубаха стала траурно красной.

Крыжаки с шага перешли на бег. Хрупнула глина, погребальные свечки покатились в траву.

Толпа взревела. В гвардейцев, замедлив их, а после и отогнав, полетели камни. А вокруг памятника стали возводить укрепления из чего придется. Все, что можно было раскатать, перевернуть, опрокинуть, пошло в дело…

Отряд преторской гвардии выметнулся из Твержи и конной лавой пошел по площади, снося все на пути. Люди разбегались перед ним. Кто не успел — падали, обливаясь кровью. Декстриеры топтали упавших.

Последнее, что зацепило Агле перед выходом из видения: цветочница, сидевшая на ступеньках Архикафедрального собора рядом с мертвецом. До нее никому не было дела. Девушка словно окаменела от страха или горя. Незабудки в ее корзине были забрызганы кровью.

Тряся головой и по-старушечьи ковыляя, ведьма добрела до искомой двери. Круглый шарик бельта через глазок уперся ей точно в переносицу.

— Кто такая?! — настороженно спросил монах-охранник по ту сторону двери.

Ощущать собственную незащищенную спину тоже было неприятно. Сзади ведьму прикрывали и кирпичная опора моста, и довольно густая зелень, и все равно Агле чувствовала себя яблоком, в которое могут выстрелить с любой стороны.

— Дурак! Ты что, не помнишь меня?! — провизжала она, толканув стражника всей доступной ей властью. Ноги подогнулись, Агле сползла под дверь. А та внезапно открылась.

— Арья Наталья, прощения просим. Не признал...

Монах взгромоздил ее на плечо и понес. Двором и знакомой лестницей — туда, где она уже была однажды. В кабинет претора. И усадил у печки. Луций Сергий подошел и зыркнул сверху, кажется, не понимая, что с гостьей делать. Но подмены не заподозрил, Гнату было не до любовницы.

Вбегали и выбегали гонцы. Двери хлопали. По келье метался сквозняк. Агле подобрала под себя ноги, скорчилась, упираясь лбом в колени. Внимательно слушая и запоминая все сказанное здесь.

— За каждую каплю твоей крови буду распинать хамов медленно, — Агле уже забыла, какой у него басовитый голос. Она вскинулась и спрятала дрожащие руки за спину.

— Это все притолока... А потом я упала. В овраге ободралась, — хрипло отозвалась она, не представляя, какой у Натальи голос. И не разопнут ли вот-вот саму Агле за самозванство. Хоть Гражины рядом не было!

— Все равно. Они же к тебе ломились? А я был слишком занят, прости.

От Гната воняло луком и несвежим бельем. И выглядел всесильный претор не лучшим образом — чернота и мешки под глазами, резкие морщины, колючая седая щетина… на лице Луция Сергия точно лежала печать смерти.

За те дни, что Агле его не видела, претор словно постарел на двадцать лет. Стал одутловатым, обрюзгшим, неопрятным. И еще более мерзким.

Ведьма, как улитка в раковину, спряталась за руками.

— Прости, девочка моя. Тебе, конечно, лучше бы уехать.

Луций приподнял указательным пальцем раздвоенный кончик носа:

— Но центурию я тебе в сопровождение выделить не могу, заняты все. А децима передерется между собой, решая, кто первый начнет тебя лапать.

— Они уступят десятнику, — Агле выдавила смешок.

Неужели все действительно так замечательно, подумала она. Неужели авторитет Гната кончается за воротами Твержи? А бургомистр? Голова кружилась от усталости, голода, потраченных сил. На новый высмотр глазами ворон ведьмы бы не хватило. Да и в ратушу умную птицу не загонишь дальше подоконника...

— Сильно болит?

— А?.. — ведьма плотней завернулась в плащ. — Нет, терпимо. Я с тобой останусь.

Качнув смарагдовыми серьгами, опустила голову, пряча глаза за ресницами. Она знала, что не задумается убить претора, если это будет необходимо. Но его смерть едва ли решит исход войны. Разве слегка перевесит чашу в пользу мятежников.

Но от вида и вони Гната тянуло вырвать. И Агле заставила проступить другой образ. Мягкий глубокий голос, от которого подгибались и сладко ныли колени. Ореховые волосы. Зеленые глаза. Всей душой Агле потянулась к нему. И осеклась.

Плевать ей на мятеж! Здесь, в бунтующей Састине, рядом с Гнатом она только ради Юргена.

Луций Сергий поцеловал, как облизал, грязную руку Агле. Позвонил в колокольчик. Приказал вбежавшему порученцу:

— Устройте арью. И горничную ей отыщите, что ли...

И разобравшись с любовницей, как проблемой досадной, но неизбежной, вернулся с делам.

А Агле пошла за провожатым.

В горничные ей определили жену коменданта — бабу своенравную, мрачную и дотошную. Та принесла ведьме чистую одежду, таз и кувшин с горячей водой для умывания, полотенце и грубый завтрак. Вино, подавляя рвоту, Агле выпила, кашу есть не стала. Умылась, сменила плащ и отослала обиженную бабу прочь, властью наказав умерить любопытство.

Теперь голова болела уже у той. А ведьма наконец спокойно заснула на мягких подушках и чистых простынях.

Следующие дни отличались разве что тем, в какой из незаметных уголков Твержи кралась Агле, чтобы оставить там знак мятежникам. Тайники она постоянно меняла. Как послания покидают крепость-тюрьму, кто почтальон — она не представляла. Но те исчезали, а сама Агле оставалась свободной — значит, все делала правильно.

Были еще обильные трапезы в компании претора, редкие прогулки по двору. Больше всего ведьма боялась, что однажды распаленный вином и похотью Ингевор станет домогаться ее. Но случилось худшее: объявилась Гражина.

Серый призрачный котик, испуганно пискнув, завился и исчез туманом. И Агле словно почувствовала себя голой. Забилась в самый угол лежанки, за печную трубу, укрывшись одеялами и почти перестав дышать.

Но настоятельница Дьены даже не глянула в ее сторону. Вместе с претором склонились над огромной картой Подлунья, расстеленной на столе. За ними горела свеча, нимбом окружала склоненные головы с переплетенными прядями волос, и Агле едва подавила в себе желание пнуть арью Вакарас в тощий зад. Ей вдруг стало смешно и — совсем не страшно.

— Раздавим бунт — всех на фонарях развешаю, — Гнат хлопнул по столу. — Начиная с бургомистра. Предатели!

Он прошелся туда-сюда, выплескивая раздражение.

— Кинул же им этот суд: нате, жрите, утрескайтесь! Вот вам еретик, оборотень, отцеубийца! А весь город за него... За твоего... брата.

Луций повертел головой в тесном вороте:

— Ты промахнулась, труп оказался не тот. А все одно слухи ползут, что Юргена убил я. И нарочно перепрятал тело, чтобы народ не дознался, отчего тот помер. Пуще того, сплетню пустили, что князь похоронен заживо. А третьи — так вовсе твердят, что он взял и воскрес!

Он сдавил арью Вакарас так, что та уже едва дышала. Еще капелька власти, влитая в Гната — и тварь эта вовсе умрет. Но Агле так ослабела, что ничего сделать не смогла.

— Не… не… — прохрипела Гражина. Претор разжал ладони.

— Я измотался весь. И... еретику этому... завидую! Тому, что твой братец почти сравнялся в почете с самозваным Сыном Единственного, в которого верует. Веровал, — словно выплюнул он. — Чудо о Славящем, Чудо о Воскрешении… Сколько там еще положено чудес?

Гражина морщилась и терла грудь. Агле был четко виден ее скомкано-яростный профиль.

— Плюнь и разотри! Сдох он! Иначе бы слухи давно уже всплыли!.. Что в Довре у нас? А то я нить потеряла.

Луций Сергий уселся, положив локти на стол, а лоб на сжатые кулаки.

— Х.ня в Довре. За морскими силами мятежников следили в четыре глаза. Я бросил туда всех соглядатаев с побережья. Жрали, пили, сорили золотом — хватит тверженскую площадь замостить… Нам докладывали каждый шаг. Я две когорты оторвал от Састины, отправил в Довр на усиление, повернул туда же весь идущий на Ауле отряд. Распорядился укрепления подлатать. Им повезли пушки из самых новых. Город не обойдешь — кругом болота. Два-три охотника проберутся — не армия...

Агле осторожно почесала висок. Все сказанное за последние дни она выучила наизусть.

— И? — сказала Гражина.

— Стекольненская эскадра дернула на восток. На восток! Зато вчера на рассвете вышли на Доврский рейд из тумана три военных фрегата под ренкорскими вымпелами. Все в дыму, черные, как смола. Знаешь, я в их ад не верю. А в Довре поверили. Когда они до половины форт снесли, а ни одна из новых пушек их так и не достала.

Гражина грязно выругалась.

Агле же едва не выпала из-под одеял. Это была... не победа мятежников, нет! Но после духоты победных реляций и льстивых восторгов ведьму словно опахнул свежий ветер.

— Ренкорра объявила нам войну?

— Посол клянется и божится, что нет!

— Тогда кто они?

— "Консата".

Арья Вакарас резко дернулась, и Агле забыла, как дышать. Но в тени за трубой близорукая настоятельница ее не разглядела. Резко выдохнула:

— Бред! Сказки для убогих.

— Орден есть! — стукнул по столу Гнат. — Всем прекрасно это известно. Он та зараза, которой мы не даем расползтись. И он явился мстить за Юргена! Бог есть любовь?

— Не кощунствуй! Они взяли город?

Гнат хрустнул пальцами.

— Нет. И даже не пробовали. Должно быть, поджидают остальных. А может, еще просто не получили приказа.

Гражина переползла на скамью, застонав, стала разминать поясницу.

— Уймись. У страха глаза велики. Даже если кнехтов топтать, как треску в бочки, все равно больше трехсот на фрегат не поместится. А с лошадьми и того меньше. Без лошадей они никак сюда не поспеют, а обученных коней в Довре и окрестностях вряд ли много наберется.

Претор сложил пальцы в замок:

— Ты права.

— Значит, кони, артиллерия. Корабельная лишь частично годится, — загибала пальцы Гражина, — а это, опять же, место. Нет, — монахиня потерла щеки, стала переплетать косу с мелькающей сединой. — Будут ждать подмоги из Ауле.

— Не будут, — Гнат поморщился. — Войско из Ауле идет на Рудву. Та самая эскадра, о которой я говорил. Примерно легион. Четыре пятых — тяжелая и легкая конница. Пушки и обычные, и какие-то странные. Два здоровых ствола, приподнятый и лежащий поперек — у каждой, и мелкие патрубки между ними. В деле их пока не видели… Этих общим счетом восемь штук. Фальконетов и мортир полтора десятка и шесть дальнобойных «единорогов», — претор потер висок.

Головой мучается, жмурясь, подумала Агле. А ведь снесут Рудву, за день снесут и без особенной артиллерии. Рошаль говорил, стены там деревянные. А Витольд... очень уж зол. Не вернется без победы.

Гражина наклонилась над картой:

— Ты считаешь…

— Я ничего не считаю. Но войск у графа Ауле и Рушенец даже с либавскими прихвостнями не могло быть больше этого количества, надвое не разделит. Кнехты в поле не растут.

Ведьма вдруг увидела странное. Как по полю идут мужчина и женщина и втыкают ржавые наконечники копий во вспаханную землю. А за спиной у них поднимаются смутные, серые войска...

Гражина подняла глаза на тяжелый настенный крест.

— У Витольда в Рудве союзников нет, а у рудвенского князя тысячи две кнехтов наберется. Да ополчение еще.

— Только что им там делать?! — выхаркнул Луций раздраженно. — Болота делить?

— Да и не возьмет Витольд город. Тройного превосходства в людях у него нет. А без этого, как писал Монум Рессормский...

— Да на хрен оно ему?! Снесут стены пушками, а городок издаля сожгут. И слободы им помогут. Этим работничкам лишь бы кулаками махать против законной власти…

"Нель Береш ляпнул бы "заоконной", — Агле едва сдержала смешок.

— Ну на хрена мятежникам Рудва, скажи ты мне?! Куда они дальше пойдут?

Арья Вакарас вперилась в карту. Спина ее дрогнула.

— Ключ…

— Что? На, выпей, — Ингевор суетливо налил вино из кувшина в серебряный кубок, расплескав половину. Гражина отдышавшись скривила губы. Агле было отлично видно ее лицо: бледное, но торжествующее:

— Рудву в хрониках называют ключ-городом к Усть-Иссольскому железу.

Ингевор вытер ладонью потный лоб. Широкий рукав рясы завернулся, обнажая кольчугу.

— Леший!..

— У них там двойной интерес! Они, сволочи, возьмут Рудву и дальше попрут, на Усть-Иссолье. А там каторжники и железо. Кузницы, кузнецы, готовые войска для мятежа. Ненавидящие и своего князя, и нас. Взовьются. Только фитиль поднеси… Вынимай гарнизон из Эркеля. Пусть бегут на Рудву, пусть ударят Витольду в спину.

— Так я уже, — просопел Гнат. — Была польза от твоей лисы. Прислала весточку и не соврала.

Гражина довольно улыбнулась. Не замечая, что Агле невольно копирует ее улыбку.