Глава 25

1492 год, июль. Састина

— А вот дома все плохо, — напряглась Гражина, не зная, как претор отреагирует на известие. — Вакарас отказался пойти под твою руку. Да и под мою. Сказали, откроют только своему князю и законному королю.

Глаза Гната стали черными, как два омута. Он с размаху долбанул по столу сведенными кулаками.

— Королю законному, говоришь?! Будет им король.

Смысл его слов Агле поняла поздно ночью. Она едва не попалась, возвращаясь от тайника. Но ловко нырнула в постель до того, как порученец претора пришел ее будить.

Зевая и бранясь, ведьма спустилась за ним в главную залу и вдруг оказалась в большой компании именитых горожан, прятавшихся в Тверже от мятежа. Знакомые Натальи с кривыми рожами цедили приветствия, кое-кто приложился к руке. Отойдя к стене, Агле незаметно вытерла ее о плащ.

С появлением Гната толпа пришла в волнение, стала кланяться, зашумела. И вслед за ним и охраной втянулась в узкий коридор, берущий начало в погребах возле тюрьмы. Шли молча, шуршали шаги и шитая золотом одежда. Доверенные слуги несли впереди и сзади по потайному фонарю.

Пол коридора был ровным, без выбоин, дышалось легко. Проход чуть заметно поднимался, закончившись каменной лестницей. И Агле вдруг почувствовала, что вокруг очень просторно и уже не так темно. Звуки умножало эхо. Редкие лампады мерцали впереди, отсвечивали мрамор и позолота. Слабо блестели натертые воском деревянные скамьи. Сквозь витражи тоже проникал с улицы слабый свет. Сквозняк играл, позванивал хрустальным хоросом-корабликом над аналоем.

Ведьма никогда прежде не бывала здесь, но поняла, что находится в Архикафедральном соборе, просторном, как поле битвы. Единственный смотрел на нее со всех сторон.

Агле даже замешкалась, пока другие с легким шорохом рассаживались. Обстановка давила. Не было ни радости, ни предвкушения праздника, хотя по хоругвям, по одеждам праздник был. Лучшие люди города старались держаться подальше от окон, жались друг к другу, только так чувствуя себя защищенными. И глупое презрение к находящемуся снаружи ненавидимому плебсу лишь обнажало их страх.

Претор увлек "возлюбленную" в первый ряд, и все безвкусное и помпезное действо буквально впечатывалось в голову. Клир встал по обе стороны аналоя, на который служка, принеся в вуали, возложил древнюю корону Подлунья в виде свернутого ужа и кланяясь удалился задом.

По одну сторону от аналоя встал торжественный Гнат в черненой кольчуге и тяжелом меховом плаще с горностаевыми хвостиками, по другую — сверкал парадным облачением архиерей Састинский. На облачение ушло столько золотой канители и самоцветов, что то было едва ли не тяжелей кольчуги. И прелат пыхтел и с трудом дышал, опираясь на рогатый пастырский посох.

Но завел звучным басом:

— Братья и сестры, возлюбленные чада мои!

Агле, едва не подавившись, закашлялась в кулак, пытаясь вообразить такое дикое родство.

— Пришли смутные времена! Еретики и мятежники разрывают Подлунье! — гремел архиерей на весь собор. — Бургомистр Састины оказался слаб и двоедушен. Он дал взрасти семенам скверны и колючим тернием оплести…

Агле стала задремывать от духоты и усталости. Но вздрогнула, когда прелат, завершив обличения, взмахнул широким рукавом, указав на Гната:

— Се муж перед вами великой храбрости, белейший среди белых, коему Единственным заповедано укоротить зарвавшихся хамов, извести неверных и вернуть в Подлунье закон.

Он помедлил, чтобы сказанное дошло в соборе до каждого. Шепотки и сопение оборвались.

— Встань на колена, Луций Сергий! Священным лоем умащиваю тебя, — поданной кистью архиерей провел вдоль лба Гната и вниз, по носу. По собору поплыл сладковатый запах. Прелат воздел корону над головой. И торжественно, медленно надвинул на низкий лоб претора:

— Прими венец сей, о законный король, и правь железной рукой, дабы вернуть в наши души покой и на земли порядок. И не жалей оружия против тех, кто, нарушив извечный закон повиноваться Единственному и своему господину, смеют требовать какого-то равенства и какой-то свободы. Карай без пощады всякого, кто призывает и споспешествует в Подлунье насильственной смене законной власти!

Ведьма заморгала. Будь голоса из гримуара сейчас с ней, то сказали бы, что Гнат силой присвоил себе право быть королем. "Наплевав на законы божеские и человеческие"… — дополнил бы их Рошаль.

— Во имя Единственного!!! — заглушив любые мысли, стража ударила в щиты.

Претор — а теперь и король — тяжело, опираясь на слуг, поднялся с колен. Волком зыркнул из-под насупленных бровей. И рукой в железной перчатке стиснул рукоять меча — точно вражеское горло. Толпа приспешников невольно отшатнулась. Только сейчас Агле заметила, что вооружены лишь Гнат и охрана. А ведь в храмы нельзя входить с оружием!

Теперь уже архиерей преклонил колено, облобызав Гнату руку. За ним выражать верноподданнические чувства хвостом потянулись клир и все остальные. Целуя руку претору, ведьма думала, что ее стошнит.

Наконец шум, столпотворение, лобызания прекратились, и участники тайной коронации повлеклись назад в крипту.

Ошеломленная Агле, утратив бдительность, верно, слишком явно оглядывалась по сторонам. И услышала за плечом колючий голос арьи Гражины:

— Что, шлюшка? Примериваешься, как сбежать, если дела пойдут не очень? Зря надеешься. Ловушки насторожат, когда мы...

Не узнала! Облегчение было сладким, как соитие. Гражина не почуяла в ней свою беглую холопку, рабыню. Ведьма торжествующе улыбнулась, пряча сверкание глаз под густыми ресницами.

— Хватит! — претор глазами велел Гражине отвязаться и придержал Агле за плечо. — Ну, выскажи почтение будущему королю!

Она собралась опуститься на колени.

— Давай без формальностей. Выскажи по-настоящему. Как положено верной подданной. И однажды я сделаю тебя королевой... — зашептал ей в ухо Гнат и навалился на ведьму, прижимая к стене. Случилось то, чего она так боялась. Правая рука претора скользнула под юбки, шарясь там, он сам, несвеже дыша, поднял лицо ведьмы за подбородок, защекотал усами губы и вонзился внутрь языком, распирая ей рот, полностью не давая дышать.

А когда прекратил — Агле стошнило прямо на плащ с горностаевыми хвостиками. Гнат ошеломленно отдернулся.

— Да она брюхатая! — вознзился ведьме в уши голос Гражины. То, о чем Агле и не догадывалась, арья Вакарас поняла на раз.

Гнат взревел. Его глаза сделались черными. Гнат не был знающим, но смоляная ненависть, полившись из них, затопила все человеческое, что в нем, может быть, было. Он толкнул Агле, ведьма упала. А претор стал бить ее сабатонами по ребрам и куда придется, шипя:

— Шлюха! Тварь! Тварь! Вздумала на меня чужого пащенка, ублюдка повесить?! Не выйдет!

Кровь потекла у Агле из носа и ушей, она скрутилась комочком, заслоняя руками живот, пробуя откатиться, защитить дитя... Дитя! Она понесла! От Юргена!..

А Гнат черной страшной горой продолжал ее безжалостно избивать. Как когда-то жену, Михалину.

— Стой! — спасла ведьму Гражина. Она хохотала, и это сбило Гната с толку. Заставило прислушаться.

— Она же своему графу законная жена. Тебе что до ее ублюдка?

Гнат еще раз пнул Агле под ребра и отступил, тяжело сопя.

— Верно. Магрет зови, пусть в узилище с.ку сведет. Видеть ее больше не хочу, брюхатую.

И сбросив плащ, повлекся по коридору. Агле подтянула плащ, завернулась, не в силах встать. Она тихонько подвывала от боли. Казалось, ни клочка на теле не осталось, что не болел бы. Маргрет, жена коменданта, пришла, держа сальную плошку. Небольно пнула ведьму в плечо:

— Вставай, разлеглась тут!

Подняла под локоть. Позволив на себя опереться.

— Ну что, належалась на перинах? Теперь на слегах в камере полежишь.

И чуть ли не силком потащила за собой.

Если Агле попадет в камеру, если она...

Ведьма собрала последние крохи власти и ударила. Грубая тетка замерла.

— Выведи меня наружу!

— Да, арья...

Звякнув на поясе ключами, Магрет повернула к выходу. Агле пошатваясь, держась за ребра, ковыляла следом.

— Куда?! — заорал охранник при дверях — тех самых, под укромный арочный мост.

— Наружу подышать.

— Не велено!

Магрет, повинуясь приказу Агле, обошла его, чтобы открыть дверь. Охранник оттолкнул ее. Тетка вернулась к двери. Они пихались какое-то время.

— Назад! — рычал монах. — Ты спятила, дура?!

— Подышать...

Тетка ударила его в подбородок кулаком. Тот ответил, свалив Магрет с ног. И уставился на Агле.

— Назад! Пошла!

В темноте было не видно ее синяков. И что одежда в беспорядке.

Свобода была так близко!

Монах схватил ведьму под локоть. Власть в ней была испита до донышка. В ушах звенело, голова кружилась. И тело выбрало само, жажда жизни и свободы перекинула Агле в лису помимо разума. Она напрыгнула на охранника, острыми зубками вцепившись в шею. Так не сделала бы ни одна лиса, кроме бешеной. Но Агле было все равно. Она грызла и рвала. Струя крови ударила в потолок, толстый монах осел неопрятной грудой и не шевелился. Вдали раздавались крики.

Она уже не успевала перекинуться и отомкнуть двери. Только бежать, все равно куда. Не на крики, не на свет, не на оружие... Тельце ударилось в стену, и та вдруг подалась, как мягкая перепонка, натянувшаяся от усилия. Качнув Агле туда-сюда, выкинула на свет.

Кубарем она скатилась к реке, к тому самому гроту, где закопала любовницу претора. И забилась внутрь задом, стараясь не дышать.

Она пролежала там, то теряя память, то приходя в сознание, аж до света. И еще весь долгий день. В городе что-то происходило. Что-то странное. Словно Састина жила все это время, задыхаясь, сжатая железным кольцом, и кольцо это делалось все теснее. А сейчас внезапно сгнило, заржавело, распалось.

Воняло дымом, где-то стреляли, где-то метался над крышами огонь. Люди бежали, люди орали, глухо трубили рога. Словно весь город раскачивался, рвался, менял обличье. Кто-то прошлепал по воде недалеко от лисы.

— Уж! Уж здесь! Истинный король здесь!

И она не могла понять, чего больше в этих криках: ужаса или восторга. Агле ужасно хотелось пить и есть. Во рту пересохло, точно она сжевала недозрелое, безумно кислое яблоко, и то высушило рот.

На подгибающихся лапах она сползла к воде и долго пила. Потом срыгивала и пила снова. И казалось, не сумеет напиться никогда. А когда отгорел закат, рискнула добраться до заброшенной мельницы на краю Старого города. Дорога отняла у нее всю ночь.

Одежда и еда были там, где Рошаль обещал их положить. Агле жадно, неопрятно ела, надеясь, что съеденное опять не полезет наружу. Осмотрела себя, прежде чем одеться. Тело было черным от синяков. А ребенок?

Она уселась под мельничным колесом, рыдая — от усталости, слабости, от всего пережитого. И от счастья, что спасена — тоже.

Но все равно ведьма не могла ощущать себя в безопасности, не убедившись, что чувства не обманывают ее. Что "Консата" в Састине действительно победила.

Содрав бинты с лица, расчесав и заплетя волосы, завернувшись в плащ с капюшоном и держа под рукою нож, Агле покинула убежище и стала спускаться, поминутно оглядываясь, в жилую часть города. Прохожие обходили женщину, едва мазнув взглядом. Люд попадался ей самый разный: кто шнырял украдкой, нес чужое под полой, кто улыбался широко и открыто.

Многие навязали на руки или прицепили к одежде ленты княжества Вакарас. Спустили с балкончиков знамена. И уже одно это говорило, что теперь в стольном городе можно свободно дышать.

Какова была победа на вкус? На вид? Цветами, кровью, хрустом песка на зубах? Горчила дымом? Агле не спрашивала себя. Сгорбившись, волочила ноги, по мосту, мимо Арикафедрального запертого собора с темными, местами выбитыми окнами. Мимо заколоченного древнего королевского дворца. К Ратуше, где разбитые случайным камнем из катапульты или ядром часы повесили стрелки. Но знамя Юргена полоскалось над ратушей на ветру.

Вход стражники заслонили копьями:

— Старая, ты куда?!

Ноги не держали. Агле присела под накренившимся фонарем. Пока не увидела проходящего по площади красавчика Андре Шенье. Он был умыт, выбрит, он сиял улыбкой. Ведьма потянулась к нему. Андре бросил ей монетку в подол, а потом всмотрелся. Присвистнул и облапил медведем. Заговорил, мешая марлезонскую речь со здешней, каркая, проглатывая слова, весь возбужденный и неверящий.

— Агле! Агле! Я уж думал... Мы думали! Рошаль на себе волосы рвет. Мы пришли, а тебя следа нет. Гнат сбежал, да и лешак с ним. Но тебя... никто о тебе не знал! Мы от Юргена уже не могли скрывать. Агле!

Притянув к широкой горячей груди, вглядывался в лицо. Она заплакала. Тихонько, как оголодавший котенок.

— Агле, что ты? — ахнул: — Кто тебя?

— Не спрашивай, — хрипло сказала она. — Проводи меня к повитухе. Пожалуйста.