Глава 26

1492 год, июль. Састина

Прежде Агле еще раз слазила в грот, где схоронила несчастную арью Наталью, и пересыпала долгеи в поясной кошель. Отделила, увязала в платочек одну, после две — заплатить повитухе. Выбралась задом, стараясь сдержать рвотные позывы — в ямине сильно смердело тленом. Где-то неподалеку лаяли псы. Ведьма передернула лопатками и оглянулась на прочного, как скала, хоть и гибкого Шенье. Он стоял вольно расставив ноги и терпеливо ждал, пока Агле умывалась в реке и приходила в себя.

Потом сунул ей в руки луковицу и хлеб, достав из сумки.

— Ешь.

Она грызла луковицу по дороге и рассуждала. Если не возрождать Катин Яр, оставить деньги — как раз хватит, чтобы ребятенка спокойно поднять. Ведьма вытерла глаза, слезящиеся то ли от лука, то ли по какой другой причине.

Улыбающийся Шенье, расспрашивая встречных теток, от каждой удостоился ответной улыбки. И им без труда указали дорогу к знахарке и повитухе. Домик ее, обсаженный ноготками и чернобровками, выглядел чисто и опрятно, и это показалось Агле добрым предзнаменованием.

Они вошли. Передав Агле повитухе на руки, Шенье остался на крыльце, белозубо скалясь, болтать с соседками.

Повитуха стояла спиной к печке, над которой, пряно пахнув, сушились травы. Сложила на груди морщинистые руки с потрескавшимися желтыми ногтями и внимательно смотрела на Агле. После, уложив ее на лавку, копалась в пещере между ее раздвинутыми ногами, бранясь и покрикивая, если ведьма неловко шевелилась или пробовала сдвинуть колени.

Засопела. Бросила женщине:

— Юбки опусти.

И стала мыть руки в тазу, капли воды звенели и стучали о деревянные стенки.

— Ну, вроде есть дите. Глубоко нащупала. А чего, извести хочешь при таком муже-красавце?

— Он не муж...

— А-а... — протянула повитуха, хмурясь. — Зашарила на полках среди полотняных мешочков. — Травки у меня есть, в бане еще попаришься...

— Нет!!! — выкрикнула Агле, брызжа слезами из глаз.

Андре вбежал, убедился, что ведьму не убивают, и уставился сердитыми блестящими глазами на старую тетку.

— Так чего приперлась тогда? — хмыкнула та. — Рожать еще рано.

— Убедиться, что он... он...

Агле зарыдала, размазывая слезы по щекам. Жалко дрожал подбородок. Колени подогнулись, она шлепнулась на ближайшую табуретку и раскачивалась, подвывая, спрятав под себя ладони.

— Он тебя что, бьет? — повитуха, вытирая ей лицо передником, покосилась на Шенье. — Живой ребенок, не делся никуда, сам с фасолинку, а вцепился крепко. Если что какое — так живот схватит, кровить станет, а этого ничего нет. Мутит, тошнит по утрам, девонька? От этого тоже травки есть. Крапиву запарь на молоке...

— Я знаю... — Агле протянула тетке долгею.

— Да мне сдачу с таких денег откуда взять?! — цепко сверкнули глаза из-под бровей.

— Не надо сдачи. Просто забудь, что я вообще к тебе приходила.

Оставив золотой на табуретке, горбясь, Агле вышла.

Во дворе Шенье наклонился, сорвал цветок и приколол к ее рубашке. Агле глянула на красавца снизу вверх. Марлезонец крепко, хотя и бережно, обхватил ее плечи:

— Мы сейчас пойдем и обвенчаемся.

— Что?

— И не спорь. Юрген мне в этом походе смерть напророчил. Он редко ошибается. Так хорошее тебе и ему, — Шенье погладил живот Агле, — напоследок сделаю.

Усмехнулся:

— А то если будешь так долгеи швырять — разоришься ведь. Не вскидывайся.

Надавил на плечо.

— У меня дома кое-какое имущество есть. И здесь майном не обижен. Рошаль сделает все, чтобы овдовев, ты эти деньги получила. Я распоряжение дам. Не для себя — для него.

Ведьму трясло. Она подняла на Андре налитые слезами глаза, плохо видя и его, и все вокруг. Видение ударило под дых, как и всегда.

...Яркая искра сверкнула под углом двери, белокурый Береш потянулся туда. Но Шенье успел раньше, наклонился к золотой нитке, застрявшей в щели между плитами. Дверная створка качнулась. Прятавшийся за ней человек обрушился на комтура, взмахнув кордом, пролетел между охранниками и скачками понесся вниз по винтовой лестнице. Юрген подхватил истекающего кровью Андре. Нель метнулся взглядом между ним и убегающим Гнатом...

И на кривой не объедешь! Или все-таки можно? Ведь это еще не сбылось.

— Пошли, душа моя, — Шенье сказал это совсем иначе, чем когда-то Береш, и повел Агле под локоть, выцепив взглядом остроконечную высокую крышу храма между низенькими постройками.

Ведьма удержала его за руку:

— Только если ты поклянешься. Не быть со мной, как с женщиной.

Он взглянул на Агле сверху вниз, со странным выражением — жалости и сочувствия — в глазах и покрутил головой:

— Нет. Только как с сестрой.

В убогой лавчонке при храме Андре купил обручальные браслеты. Усадил Агле на скамью и пошел договариваться со священником.

Какое-то время они спорили, повышая голос, потом успокоились. Шенье подошел, крепко взяв за локоть, провел ведьму к алтарю. Из притвора выскочил мальчишка в блестящих одежках, подтащил табурет и, опасно раскачиваясь на нем, держал над женихом с невестой два венца. Сопел, высунув от усердия язык. Священник скороговоркой проговаривал положенные слова, задавал вопросы. Все для Агле было, как в дыму. В слезах. Не опирайся она на Шенье — упала бы. Наконец они обменялись браслетами и под мрачным взглядом Единственного пошли к выхожу.

— Что-нибудь еще? — наклонился марлезонец к ней.

— Если ты!.. Если ты... — Агле содрала браслет, как ядовитую лиану, замахнулась бросить, но только спрятала в поясную сумку к деньгам. — Поклянись! Вот прямо сейчас! Что никто никогда не узнает об этом. Особенно Юрген.

Шенье поднял раскрытую ладонь:

— Клянусь! Узнает только Рошаль. А он стряпчий, им положено уметь держать язык за зубами.

Ведьма шла, ухватившись за локоть Андре и надеялась только, что это безумие наконец-то кончится. Но в Ратуше на нее налетела восторженная Майка. "Счастливый жених" как-то стремительно потерялся, а долговязая поволокла подружку в темный уголок, за развалы брошенной кое-как тяжелой мебели. Расстелила на пол плащ. Плюхнулась сама и ведьму за руку потянула.

— Он... Он был... мы с ним были! Ну, как муж и жена!.. — девица вопила, почти не сдерживая голос. Или Агле так казалась. Она покрутила пальцем в звенящем ухе.

— Ты чего такая смурная? — прицепилась долговязая. Ткнула в огромный синяк у Агле на груди: — Тебя что, побили?!

— Упала, — хрипло отговорилась та.

— Ой, ты где была? Ты же все самое интересное пропустила! — опять заверещала Майка. От нее воняло вяленой колбасой. Ведьма сглотнула слюну. — Ты с раненными застряла, да? А мы в первых рядах. Неля Юрген... князь Вакарас послал с поручением, а я за ним. Думала, меня лошадь сбросит! Ой, волнительно как... — она притиснула руки к вздымающейся груди.

Агле и не хотела бы смотреть, да смотрела в Майкиной голове, как утром накануне барон Нель Береш скачет к городской стене.

Но до этого был погреб сожженного трактира на полдороги между лагерем повстанцев и Састиной. И Майка вешалась на барона, ревя в три ручья.

— Тебя там убьют! Я тебя не пущу, слышишь?

Долговязая изо всех сил саданула ему в грудь кулачками. Глухо зазвенела под жупоном кираса. Нель поймал руки девчонки за запястья, чтобы не поранилась, а рот заткнул поцелуем. И покосился в сторону.

В погребе стояла утробная тишина. Такая глухая, что закладывало уши. Сквозь узкий продух светил солнечный луч, в нем плясали пылинки. И вместе с лучом точился, перебивая аромат вяленых колбас и вина, запах гари. Даже отсюда, из руин придорожного трактира в паре верст от столицы видно было, как горит Састина. Небо над ней наливалось нехорошей рыжей кровью, пластало ветром дымы.

— Ты мне что обещала?!.. — оторвавшись от Майкиных губ, прошипел белобрысый Нель. — А то иди, князю Юргену признайся, кто ты есть. И проси позволения меня всю войну под юбкой держать.

Майка всхлипнула и присела за большой бочкой в углу, закрывая лицо ладонями. Ар Береш залез следом. Стал гладить ей опущенные плечи.

— Дуреха моя рыжая... Назад езжай.

Легонько подтолкнул долговязую пониже спины.

Та смотрела с высоты седла, как Береш скачет по голому полю к Золотым Воротам и по привычке все ищет слева взглядом маленького оруженосца на мохноногой кобылке. И, верно, злится, что не находит, и облегченно вздыхает, что его нет...

И галопом погналась за Нелем.

Двухъярусные ворота с аркой, прикрытой бревенчатым подъемным мостом, росли, закрывая небо. В обе стороны от ворот крыльями расходились сложенные из дикого камня стены, пуще цемянки притертые собственной тяжестью. Поверху шло деревянное с двухскатной крышей забороло.

Было в стенах четыре уровня огневого боя. А сколько мушкетов и самострелов целилось сейчас в подъезжающих из бойниц, и думать не хотелось. И все сильнее примешивалась к запаху гари вонь нечистот и гнилой воды из широкого, давно не чищеного рва.

Над воротами на выдвинутой вперед деревянной балке в трех человеческих ростах над землей болтался висельник. Сверху его полили смолой — чтобы подольше не гнил и вороны не клевали. Но из-под черных потеков трепались развеваемые ветром, не потерявшие ярких цветов одежды кнехта с многочисленными разрезами.

А вот сапог не было — сапоги вещь полезная, немалых денег стоят и удавленнику ни к чему.

Майка зажала бы рот рукой, но боялась отпустить поводья. Нель перед ней с трудом удержал рвущуюся из рук хоругвь на прочном длинном древке. Казалось, всадник, вышитый по белому с лиловым шелку, не желал остановиться.

Барон поднял рог и подул. От хриплого звука вороны сорвались с крыш и с траурным карканьем метнулись в сторону леса. Майка окоротила присевшего на задние ноги конька.

— Кто такие? — заорали со стены. — Чего надо?!

— Письмо у меня!

— От кого?!

— От ара Юргена князя Вакараса! — Нель качнул хоругвью.

— Так он же помер, — растерянно охнули наверху.

— Счаззз!!! Ну, и что ты застрял? Чтоб через час был ответ!

Вниз, судорожно извиваясь, пополз вдоль кладки шнурок. Береш, отважно двинув лошадь в ров, привязал к нему свиток с печатью, и когда тот взлетел наверх, снова огласил местность ревом лося во время гона.

И, оглянувшись, увидел Майку...

— Как он орал! — возопила та. — Утро без того выдалось мама не горюй. Легион до рассвета подняли. Два часа гнали без роздыху. Остановились в виду столицы. В придорожном трактире. Не в том, а в целом. Постояльцев выперли. Дом и службы — под штаб и лазарет. А вокруг укрепленный лагерь. А трактирщик таскался следом и со смурной рожей доски и бревна свои считал. Ну, Шенье отправили конным дозором вокруг города. Разведку на тракты от Довра и Ауле. И пошло месилово. То есть, того, обсуждение диспозиции. Когда доругались, подали условный знак горожанам цветными дымами. Трактирщик взвыл по поленницам и скирде. Ну и письмо составили, что после Нель к стене повез.

— А что в нем было? — Агле хрипло откашлялась, стараясь в сторону Майки не дышать.

— Ну... — долговязая повела плечами. — Много всего. Дескать, Юрген князь Вакарас, простив предательство и свою пролитую кровь, явился в любезный ему город, дабы примирить горожан и законную власть в лице претора и архиерея Састинского, чтобы взаимные обиды и уроны не чинились далее. Как владелец вотчины, в коей лежит Састина, и власть от Бога, требует князь немедленно открыть ему городские ворота и вступить во взаимные переговоры, где он будет третейским судьей. И кто замирится, тот будет награжден. А кто посмеет выступить против, тот есть бунтовщик и вор и... Ну, того, — Майка чиркнула себя по горлу. — И хотя стены у стольного города каменные, но противу пушек им больше двух суток не устоять. В общем, тягомотина и местами вранье. Но ведь главное что? Главное, чтобы поверили!

— Поверили?

— В основном.