Глава 4

1492 год, июнь. Окрестности Ауле

Свежие резкие запахи папоротника, курослепа, цветущей крапивы ударили в нос, когда тело, скукожившись, падало на четыре лапы, и ободранная рыжая лисица неслась через Менское Всхолмье на полуночный заход, провожаемая отвращающими жестами тех, кто успевал ее заметить. «Лисица? Днем? Сбесилась! Оборотень!» В нее кидали камнями и комьями глины.

Счастье, никто не пустил вдогонку пулю или стрелу. Впрочем, Агле сама летела стрелой: и торопилась поспеть к оговоренному сроку, и опасалась чересчур задержаться в зверином теле — человеческий разум гас, как свеча.

Ненадолго останавливалась, мышковала — женское сознание тошнило от брезгливости, когда лисица довольно каталась после трапезы в траве. Хотя с чего бы брезговать? Спас ее дед Роман зимой мышами.

Ночевала Агле, где придется — лишь бы врагов рядом не было. Спала коротко, урывками, и опять срывалась в бег.

Ароматы туманили разум, хотелось отдаться их воле, спать днем, бегать ночью, пить горячую птичью и звериную кровь. Но страх перед Гражиной, как огненная игла, застрял в мозгу, не позволяя свернуть с дороги.

Репьи застревали в плешивой шерстке, шип кольнул лапу. Агле покаталась по земле, пробуя выгрызть занозу зубами, и поскакала на трех. Она знала, что не сможет остановиться и передохнуть, пока не достигнет цели. Или пока не забудет, кто она, и не останется лисой навсегда.

И человечья часть Агле, отчаянно боясь такого конца, тоже подстегивала отощалое рыжее тельце, пока чуткий нос не уловил пряный и непривычный запах моря.

Вот и хижина, обещанная, неприглядная. Девушка распревратилась на пороге и лежала лицом вниз, не в силах шевельнуться и тем более встать. Тело беспощадно ломило и овевало сырым холодом с чернолесья и близкого озера. А в голую тощую спину упирался горячий солнечный луч.

С трудом перевернулась она и села, чувствуя ягодицами холод сырой земли. Вцепилась пальцами в ноздреватую стенку хатки и, перебирая руками, кое-как поднялась на подгибающихся ногах. Шмат глины ухнул вниз. Агле взвизгнула, когда колючие куски и крошки ударили по ногам. И снова шлепнулась на зад, разглядывая дыру в ивовой обрешетке.

Из хижины воняло гнилью. Агле потерла лапой… рукой нос. И, перестав сражаться с трясущимися ногами, на карачках вползла в новый дом.

С улицы здесь казалось темно, мерзкие запахи застыли в воздухе: плесени, гнилого тряпья, сырости и могилы. Девушка задышала ртом, и стало полегче. Глаза обвыклись к слабому свету, попадающему через раскрытую дверь и дыру в стене. Никто ничего здесь для нее не готовил. Указали место. А утварь, какая есть, принадлежала прежней жилице. Здесь еще витал ее дух, застрял в дальнем углу. Ведьма не чувствовала от него угрозы и прогонять не стала.

Надо было многое успеть за день. Сплавать на лодке на другой берег озера и перевезти вещи из хованки, отмеченной приметным выворотнем. Прибраться в хоромах. Одеться. Сварить и поесть горячего. Поставить силки на зайцев и куропаток — никто ее тут кормить не обещал. И, конечно, не столкнуться с аулейскими егерями. Хотя бы не сегодня. Все равно рано или поздно по окрестностям разнесется весть, что в избушке снова живут.

Кое-как ковыляя, Агле скорей ощупала, чем разглядела свалившееся на нее богатство. Гнилое тряпье в углу ковырнула палкой, с отвращением глядя на разбегающихся пауков и мокриц. Тут только сгрести лопатой да выбросить. Топчан из слег для спанья годился, оставалось сосновых или еловых лапок сверху накидать. Стену придется мазать глиной наново. А хорошо, что дыра — иначе не продышалась бы.

На закопченных камнях у очага притулились покрытые слоем копоти котелок и сковорода. В щели между камнями торчал ржавый нож. Валялась деревянная ложка — почерневшая и глубокая. Агле, улыбнувшись, подняла ее, провела пальцем по гладкому черпалу. Тихий вздох донесся из угла.

А над очагом висели на жерди пучки трав, рассыпаясь в труху при малейшем касании. Так что даже угадать не вышло, что за они.

Лопату ведьма нашла в обветшалом курятнике за хижиной — ржавую, но еще вполне годную к делу. И принялась за гниль и мусор, поддевая и выкидывая за порог. Пот тек по голому телу, руки и ноги ломило, но на ногах Агле, расходившись, стояла твердо.

Мусор она сразу закопала, чтоб не смердел, и ближе к полудню спустилась к озеру. В чернолесье потное тело облепили пыльца, мошка и непонятный пух. Хотя мошка в полдень вроде должна была спать. Ничего, отцветет сосна — станет полегче. А вот из сосновых побегов надо наварить варенья от простуды к зиме.

Неужто она собирается пробыть тут до зимы, подумала Агле с ужасом. Да и хранить это варенье негде: ни горшков, ни корчаг она здесь не видела. Самые простые предметы по привычке не замечаешь, пока их начинает не хватать. Туесков из бересты надо наделать...

Легкий ветерок у озера разогнал кусачую мерзость. Девушка сторожко выглянула из лещины — никого. И ведьмовское чутье улавливало присутствие лишь мелкой живности, занятой собственными делами. Рядом нет ни крупных хищников, ни людей.

Жалкая плоскодонка болталась у берега, веревкой зацепленная за воздушный корень старой вербы. На такую позарился бы разве что самый сумасшедший рыбак. Агле вставила весла в уключины и ковшиком вычерпала воду. Плыть было страшно, но путь по берегу занял бы половину дня, да тот и вовсе мог быть непроходимым. А снова перекидываться лисой девушке хотелось еще меньше, чем плыть.

По пути лодка набрала воды. Дважды пришлось бросать весла и вычерпывать. Подмокли и замерзли ноги. Агле была счастлива, что добралась до берега. И с ужасом думала об обратной дороге. А вот выворотень нашелся сразу. И внутри него — мешок с добром.

Девушка оттащила его в лодку, не распаковывая, и отчалила. Отягощенная лодка на обратном пути утонула у берега. Это случилось бы еще раньше, будь на озере малейшее волнение. Агле же не умела плавать.

К счастью, до сухого было подать рукой, вода в тростниках не доставала выше пояса. Но Агле на семь потов сошла, пока вытаскивала посудину на берег. А ведь не раз и не два еще придется плавать. До ветошка положила ей время Гражина, чтобы никто не тревожил, пока обживется на новом месте. А там под видом хворого или увечного придет связник.

А вот если случится что-то особенное, то в том же приметном выворотне Агле должна оставить бусики или ленту, а после приплыть к нему в полночь под видом ночной рыбалки.

Придется накурить смолы.

Девушка наклонилась к воде, чтобы сполоснуть руки и лицо, и в ужасе отшатнулась от собственного отражения. Тогда, в кабинете Луция, хозяйка отхватила ей волосы. Обкорнала как придется: где длиннее, где короче, срезая под корень и царапая кожу на голове. А за сегодня в кудри нападали и застряли лесной сор, паутина и грязь. И выглядела Агле, как хворая паршой. А обожженные Гражиной щеки уж точно могли напугать кого угодно.

Голоса из гримуара велели рубцы не лечить, погодить, пока Агле окажется подальше от княгини Вакарас. А в зверином облике девушка о них вовсе позабыла.

Взвалив объемистый мех на плечо, ведьма дотащила его до дома и кинула у порога. Попила воды — родничок был тут, рядышком, девушка легко отыскала его по звуку. И принялась разбирать принесенное.

Горшочкам, плошкам и ступке с пестиком она по-настоящему обрадовалась. Будет в чем перетирать и варить снадобья. Лечение — это люди, а где люди — там новости.

Еще внутри мешка была ношеная одежда, пара плотных плащей, сумка Агле и ее же нож. И еще пара ножей разных форм и для разных нужд. Кресало, котелки, два свернутых кожаных ведра. Пара блеклых лент и бусы из янтарных осколков. Головные платки: легкий льняной и шерстяной старушечий, грязно-коричневый в белую клетку: хоть голову им обвяжи, хоть спину, хоть короб примотай к спине.

На самом дне лежали мешочки с крупами, кусок сала, соль, мука и несколько луковиц. Половину их Агле сразу воткнула в землю за избушкой — пусть растут. Поставила вариться кашу и полезла в мех за последним свертком. Припрятала за притолоку пузатый флакон с ядом, держа брезгливо, как жабу. Яд приказано было выпить, если вдруг откроется, кто она. И Гражина не хотела дожидаться, пока девушка сварит свой.

Еще там лежали серый порошок в кожаном мешочке и особенная обувь. Ее следовало обувать при гостях. На вид самые обычные сандалии на деревянной подошве, но с хитростью. Одна из подошв была толще. Тут поневоле захромаешь и скособочишься.

А порошком приказано было обсыпаться еженедельно. Агле уже раз испытала его на себе. Зудело страшнее, чем от мошки. И она каталась по полу, раздирая тело в кровь. Кожа распухла и покрылась прыщами и язвами, которые с трудом сошли.

Девушка, подумав, что странно будет выглядеть лекарка, не умеющая исцелить саму себя, убрала порошок к яду. Это неповиновение, маленькая победа над волей хозяйки обрадовала ее. Жизнь определенно поворачивалась солнечной стороной.

Постепенно Агле обживалась. Вычистила и окурила избенку ароматными травами, выскребла дочиста земляной пол. В горшке кипела мясная похлебка, в холодной родниковой воде в достатке лежали птичьи яйца. Постель была застлана плащами и сеном, украденным из оленьей кормушки.

Агле же обследовала окрестности в облике людском и зверином, чтобы запомнить самой, а не по картам и чужим рассказам. Возвращалась домой с хворостом, травами, грибами, вынутой из силков дичью, лозой для корзин или берестой для растопки и плетения туесков.

В тот день ведьма месила глину, чтобы наконец замазать дыру в стене. Изнывая от жары, топталась по влажной рыжей куче босыми ногами, отводила с глаз долой потные волосы. И тут из лесу звонко лая выскочила пегая поджарая собачонка и запрыгала вокруг. Агле метнулась в хижину и захлопнула дверь на щеколду, прижимаясь к ней всем телом и выглядывая в щель.

— Мася, фу! Назад! Ты подурела, что ли?

Агле приняла бы подбежавшую за парня, если бы не четыре рыжие косы, подпрыгивающие на плечах. И звонкий девичий голос.

Одежда на незнакомке была мужской, дорогой и ладной, хотя уже не очень чистой: зеленые плотные штаны и рубаха, меховая безрукавка и сапоги до колен. И сама девушка статная, вроде одних с Агле лет, но худее и выше на голову. С ножом в ножнах у пояса и туго набитой сумкой через плечо.

Собачка не унималась. Не вышло в двери, так ломанулась в дыру. Незнакомка силком оттащила ее к краю поляны и привязала к осине. Вернулась к хижине. Постучала:

— Эй, не бойся! Выходи.

Минуты две девушки пристально разглядывали друг друга через порог.

— Меня Майкой зовут, а тебя? Водички можно?

Агле, пытаясь вспомнить, где прежде слышала это имя, вынесла ей березового кваса в берестяной чашке. Долговязая выпила половину, остальное понесла Масе.

— Погоди! — Агле вынесла для собаки миску с водой. — Сядь и отдохни спокойно. А то вон упрела вся.

Майка благодарно вздохнула и шлепнулась на собственную безрукавку, проведя рукой по лбу и оставив там грязную полосу.

— Так я с утра иду уже, жарко, вода кончилась, я кислицу жевала. Я переночевать тут думала, а тут ты.

— Да ночуй себе, мне не жалко, — Агле пожала плечами и пошла оттирать рыжие следы глины с пола. Девчонка загородила проем:

— Я не нарочно. Мася обычно себя так не ведет. А ты ведьма?

Агле резко разогнулась:

— С чего ты так решила?

— Ну, одна в лесу живешь. И вон травы, — Майка взглядом указала на пучки зелени, привешенные к потолочной жерди.

— Лечу я. И гадаю немного. А ведьмой кликать станешь — так иди куда шла, — отрезала Агле недружелюбно.

— Я заблудилась, — губы долговязой жалко дрогнули, что было видно даже в полутьме. Ведьма уперла руки в боки:

— Ну вот не ври мне. Ты же ночевать тут вздумала, значит, знала, куда шла.

— Я крышу с дерева увидела. И подумала…

Майка всхлипнула и развернулась.

— Да погоди ты! — Агле ухватила ее за локоть. — Куда шла?

— В Састину.

— Так стольный град не в этой стороне. Так ты в море упрешься. Тебе туда, где солнце до полудня стоит, идти надо, — указала ведьма. — И хоть косы бы скрыла, косы наружу только шалавы носят! Ведь пропадешь, девушка и одна.

— Я с Масей. Я не шалава! — набычилась Майка. — И мне нужно, очень.

— А зачем?

Гостья уперто молчала.

Агле вывела ее из дома:

— Садись. Кулеша поедим — и выведу тебя на дорогу.

— К Састине?

— В Ауле.

— Не хочу в замок! — окрысилась долговязая.

— Не в замок. В город. Там попутчиков себе найдешь. Или повозку. Лучше паломников, они приставать не будут.

Майка наворачивала густую кашу с перепелятиной так, что трещало за ушами. Собачке достались потроха и косточки. Заели девушки кулеш ранней недоспелой земляникой. Агле залила миски водой, отряхнула крошки с платья:

— Все, пора.

Очень ей не хотелось отпускать гостью, пока не выведает, кто та да откуда и где могли встречаться. Но удерживать повода не было.

Майка отвязала присмиревшую Масю.

— Если зачем тебе в Састину, не говоришь, хоть скажешь, зачем так странно одета? — ныряя под куст лещины и обходя бурелом, спросила Агле.

— Разве странно? Удобно. Я у пажа одежки стибрила, в моем платье через кусты не пролезть. И как ты тут босиком ходишь? — радуясь внезапной передышке, Майка вытерла красное лицо. И зевая стала выбирать из собачьей шерсти ветки и сор.

— Вот так и хожу, — хмыкнула Агле. Похоже, голоса из гримуара не зря советовали выбрать для дороги самую глухую чащу. — А пажа не накажут? И что это за платье такое? Мне вон удобно в моем.

Майка присела на бревно и тут же вскочила, отряхивая пальцы от липкой гнили. С силой вытерла о штаны.

— Видала бы ты то платье! Варакайский алтабас, четыре с четвертью долгеи за арши-ин, — пропела Майка сладким голосом, очевидно кого-то передразнивая. — И к нему подушки на бедра — во, — широко развела руками. — И стою я в этом платье дура дурой. Ничего пажу не сделается! Скорей меня высекут.

Мася громко залаяла.

— Фу! — рявкнула Майка. — Все, что ему надо — обрядить меня куклой, поставить в угол да любоваться! Говорить, какая я кроткая, да милая, да как похожа на мать! А я ее и не видела никогда! Меня Даля воспитывала, а больше Нель!

Агле присела на траву и внимательно слушала, ни словечка не вставляя. "Нель" было еще одно имя, которое ей казалось знакомым. Но разум у лисы такой коротенький... Почти все, что было перед обращением, точно дубиной, вышибло из головы. А Майка болтает и болтает языком, не дает подумать.

— А няньки эти! Туда не ходи, сюда не лезь! Ножки бо-бо… Я домой хочу, — девица шлепнулась наземь, обняла Масю и разревелась в густую пегую шерсть. — Пусть что угодно, лишь бы не назад в замок!

— В Ауле?

— Ну.

Агле, преодолев страх к прикосновениям, оторвала Майку от Маси. Обняла, уложив ее голову себе на плечо и гладя по растрепанным волосам, бормотала:

— Кто будет тебя сечь… Ты хорошая.

— Папа, — долговязая всхлипнула.

— Ну ты что! Он тебя любит. Вон какое платье справил. На четыре долгеи с четвертью Катин Яр год мог бы жить.

— А это что?

— Деревенька.

— Ты тоже оттуда сбежала?

— Ну, можно сказать, сбежала, — ведьма вздохнула.

— Пожар был? — Майка робко тронула рубец от ожога у нее на щеке.

— Это сойдет. Давай-ка я тебя домой сведу.

— Без Неля не выйдет, — Майка опять заревела. — Его крыжаки схватили! Он отбиться хотел, да не смог! И мне руки крутили и подол на голову закидывали, и уже почти... А он ляпнул, что я холопка. А я в него плюнула. Я так виновата перед ним!

Она зашлась в рыданиях, невнятно бормоча:

— А я к папе. Я не знала тогда, что он папа. А он мне, что никакая я не холопка. Просто Нель спасти меня хотел. И что после допроса его выпустят. Наврал, да?.. И как я на мать похожа! И увез меня сюда. Мужчины только болтают, болтают — и не делают ничего, чтобы его спасти! Только врут. Ну, что он занят, а вот завтра непременно приедет. А он не едет! Сколько дней уже прошло... Может, его пытают или убили уже там!