Глава 10

1492 год, июнь. Менское всхолиье

Агле вырвал из мутного, тяжелого сна крик — девичий, пронзительный. Она, спотыкаясь выпала из палатки. Из шатров валили воины, вскакивали от костров, вертели головами, пробуя определить направление. Князь Юрген оказался быстрее остальных. Не бежал — словно летел над землей в светлых рубахе и штанах, с горящей головней в одной руке и коротким хлыстом-корбачом в другой.

Ведьма кинулась за ним. На лесной полянке, высеребренной луной, в минуте бега от лагеря, лежала на спине Майка. Упавшая с коня, полуоглушенная, и орала. А в сажне от нее, вздыбив серый загривок, сверкал зелеными глазищами невероятных размеров волк. Было с чего заорать. Волчьи глаза горели, рваная грязная шерсть дыбилась, с приоткрытых черных губ падала слюна. Бешеный! Непонятно, почему не накинулся до сих пор. В кустах лещины хрустело — туда, похоже, убегал караковый Майкин конь.

Агле выхватила это одним взглядом, благо, из-за луны было светло как днем. И вся живность молчала. Только хрустел вдали валежник.

В ту же секунду Юрген, заслонив собой долговязую, с размаху ударил хлыстом по волчьему носу. Волк пошатнулся и вытянув ноги, упал на бок, с утробным стоном издохнув. Юрген резко развернулся, занося хлыст. Агле кинулась между ним и Майкой, но он невероятным усилием сдержался. А с разных сторон уже набегали воины. Кто-то кинулся ловить коня. Агле же помогала долговязой подняться, все еще загораживая спиной от разъяренного князя.

— Что ты... как ты здесь?

— Я сбежала-а!!! — губы Майки дергались, слова выходили невнятно. — А он... совсем умер?

— Совсем, — сказала Агле, почти уверенная, что волк не оживет.

— Конь испугался, я упала. Я никогда таких больших не видела...

Ведьма поспешно ощупывала Майке руки-ноги-ребра, нет ли переломов. Упала девчонка удачно: на моховую подушку. Только нос расцарапала.

— Я тоже. Он бешеный, видимо...

— Сожгите,-- приказал Юрген воинам. И жестко выпрямив спину, зашагал с полянки на свет костров.

— А с ней что делать? — окликнули его.

— С нами поедет. Не спускайте глаз.

— Ой, я думала, он меня убьет... — бормотала Майка, опершись на Агле, хромая к палатке ведьмы.

— И я бы убила! Тебе же сказано было дома сидеть! — рявкнула ведьма, не выдерживая детской наивности подружки.

Майка, на удивление, не огрызнулась, только чакала зубами. Ведьма напоила ее вином из баклажки и поделилась одеялом.

— Ты же вообще заблудиться могла!

— Да не... — долговязая сонно зевнула, пробуя свернуться клубком, чтобы из-под одеяла не торчали ни ноги, ни шея. — Я за вами ехала. Ну, почти. Как ты мне объясняла тогда. Я... вы же за Берешем едете, да? Мне... Наталья обмолвилась.

— Ох... протянула ведьма утомленно, ее и так целый день мутило, и спать хотелось неимоверно. И заснуть — никак.

— А он не смел на меня орать! И замахиваться... Я... я ему не кукла и не невеста.

— Как же нет? И радуйся, что не жена пока. Он бы с тобой иначе поговорил, что ослушалась, — Агле было горько, и она давила из себя то, о чем даже подумать боялась. Чтобы разом уже.

— Да никогда! — подскочила Майка, задев низкую полотняную крышу. — Я еще отцу пожалуюсь!

— И он тебе всыплет. А как ты сбежала?

— Ну, Наталье сказала, что есть хочу, потом запоры заперла. А потом связала простыни, все, какие есть. И от стенки отталкиваясь, сползла. Да там запросто.

Агле жарко покраснела. Ей вот самой не хватило отваги. И мысль связать простыни даже в голову не пришла. И вообще, куда она от Юргена?

— Ладно, спи. Он завтра подобреет.

Долговязая фыркнула:

— Очень мне надо! Средневековье какое-то.

И всхлипнула:

— Я к Нелю хочу. Я его только люблю, и все. И никакой Юрген мне не надо.

И стала теребить на пальце кольцо Магистров, но то опять не снялось.

Утром поднялись рано. Девицу гоняли наравне с остальными за растопкой, за водой и посуду мыть. Занимался серенький рассвет, между кустами с переплетенной паутиной и мшистыми деревьями тянулся слабенький туман. Птицы едва пробовали голоса.

Когда все имущество было свернуто, упаковано, погружено, и отряд галопом тронулся с места, Агле чудилась ползущая издалека вонь паленой шерсти. Скорее, чудилась. Волка подпалили и прикопали еще ввечеру и с подветренной стороны.

Краснели по сторонам на кустах ягоды крушины. Майка потянулась съесть, пришлось ударить ее по руке. Долговязая долго дулась, а после сменила гнев на милость и уболтала ведьму вусмерть. Юрген ехал впереди отряда и успешно делал вид, что никакой Майки с ними нет.

К вечеру следующего дня передовые дозоры князей Витольда и Юргена встретились. Перемешались. Повевали над обоими лилово-белые треугольные флаги.

А там подтянулись основные отряды и со стороны Витольда две лошадки, между которыми на плащах везли спасенного барона Береша. На здешних дорогах ему так было лучше, чем на телеге с сеном, в возке или даже карете с княжьими гербами: потому что сколько ни подкладывай подушек, на трактах все одно душу вытрясет. Не говоря уж о гравийных проселках или лесном бездорожье с валунами, принесенными некогда ледником, и корнями могучих деревьев. Волокуша — не лучшее тоже.

А иноходцы шли мерно, и всадники умело ими управляли, чтобы раненого не трясло.

Агле (да и Майка) глядела во все глаза: никогда ей не доводилось еще видеть столь разных и столь похожих людей.

— Так это лекарь замковый, — указала долговязая, — Лабас. "Добрый".

Ровно ничего доброго ведьма в нем не заметила: тощий, склизкий, со свешенным носом записного пьяницы и суровым выражением точно обсыпанного мелом лица. Глаза водянистые, серые — как северное море на мелководье. Меховой упелянд и набитая лекарская торба через плечо.

Зыркал он так, что душа должна была уходить в пятки, и у всех, включая графа, отпадало желание хоть о чем-то Лабаса просить.

Агле подозревала, в какой скандал выльется ей копание в его ящиках. Голоса из гримуара намеки на это тоже делали.

На Майку лекарь глянул с уксусным выражением лица и едва приподнял шапчонку, обшитую узким меховым рантом, с лысой головы.

— Зачем еще девиц приводить было? — спросил он коллегу с другого коня. Крой упеляндов, меховые отложные воротники и даже порыжевшие сапоги их были одинаковы. И при боку второй тоже сумку лекарскую имел. Но выглядел, точно мореный дуб: темная кожа в морщинах и нездешний разрез карих, близких к черному глаз. Никакой щетины, не куксился, светил белозубой улыбкой.

— А вы, князь! — накинулся на Юргена Лабас. — Я же вам предписание оставлял и этой... сиделке вашей, что вам в постели еще до седьмицы быть должно. Поостеречься бы могли.

А второй спрыгнул, замотал поводья за куст лещины, и крепко ара Вакараса обнял. Кулаком стукнул в плечо:

— Ах, не усидел?! Я так и говорил Витольду.

— Это дядя Рошаль, — пискнула Майка. Агле припомнила: законник, преуспевающий адвокат, возможно, ренкорский шпион. Хотя он не был похож на шпиона. На лекаря. И хорошего человека. Преданного Юргену. Надо будет спросить у того, как все же они познакомились. Когда-нибудь. Если князь будет тебе настолько доверять, произнес внутри ведьмы сухой голос. Вот бы рассказать ему все. И о Катином Яре, и о Гражине!

— И папа! — от голоса долговязой зазвенело в ушах.

Майка подалась за спину подружки. Тут и Витольд, новоиспеченный князь Вакарас, подошел, бросив поводья оруженосцу. Они с Юргеном также обнялись. Граф кинул ничего доброго не сулящий взгляд на дочь.

— А...

— Не ругай ее, Витольд. Я... потом, — Юрген опустил глаза и пошел к носилкам, которые уже отвязали от коней и аккуратно спускали на лапник под широкой сосной шестеро воев, стараясь не потревожить ара Неля. Тот держался, стискивал зубы, под бледной кожей ходили желваки.

Агле с Витольдом пошли за Юргеном, Майка всхлипывая осталась.

— От моих действий Подлунью стало плохо. А накануне все было зашибись?! Все цвело и пахло?!

Слова тяжело выходили изо рта Неля вместе с дыханием, мутные глаза были похожи на щелочки, вокруг лежали темные круги немочи или синяков от избиения. И все лицо было в разного цвета кровоподтеках, мелких царапинах и расчесах. Клопов в узилищах хватало, и вшей, Агле знала. Барон, привыкший к удобствам, должен был страдать от насекомых особенно сильно.

— Он бредит?

— Всю дорогу, да, — отозвался Витольд, дернув щекой. — Еще картину поминает, ту самую, из нашего детства. Где-то в доме его деда в Ардее сохранилась. Ну, та, где мы с тобой обнявшись, а за спиной кресты с распятыми.

Агле стало чуть спокойнее: если бредит — вряд ли ее узнает.

— Нель… — ладонь Юргена легла барону на плечо. Он дернулся:

— Я воняю!

— Это тина, — Рошаль жестом отстранил князя и занял его место. Стал с ложечки поить Береша снадобьем. Каким, Агле по запаху не узнала. Что-то ренкорское, видимо. — И не кривись, Юрген, после и тобой займусь. А вы знаете, почему в заводи под Твержей угри такие жирные? Рыбаки там с утра до ночи торчат, я их постоянно из окна своего дома видел.

Он накапал очередную ложку.

— А потому, что если кто умрет до конца следствия и на «тау» или костер с большой помпой его не отправишь, тело бросают в сток в пыточной. Все чин по чину, разумеется, оформив положенные бумаги и к ногам камень привязав. Оно скользит и попадает в реку.

— Никогда не буду есть рыбу, — сморщился Витольд.

— Так вот. Мы отдали помощнику палача мешок долгей. Парень он оказался жадный, но расторопный. И еще фунтов восемь сосновой коры извели, изучая течение. Он в сток кидал, а мы снаружи ловили. Чего там только к берегу не поприбивало! От собачьих трупов до деревянных башмаков, не говоря о мыльной пене и плавнике. И обломки костей на дне торчат из ила. Хорошо бы Састинку серьезно почистить.

— Не отвлекайся, — заметил Юрген. Нель кривясь пялился на текущих вверх и вниз по стволу муравьиную дорожку.

— А я бы поел, — вмешался Лабас и пошел к кострам, что уже разжигали на большой поляне в стороне от дороги.

— Когда покончили с корой, жадина получил от меня особенное зелье, — продолжал мэтр Анри. — Человек, принявший его, выглядит, как мертвый. Ни дыхания, ни сердцебиения. Конечности костенеют и проступают трупные пятна. Парню было приказано его в тебя влить.

Так вот к чему было Майкино видение, подумала Агле, когда мертвое тело Неля спускается в темноту...

Береш дернулся и попытался отстраниться, лицо скривилось: словно ему вставляли в рот воронку, едва не ломая зубы, и склизкое побежало внутрь…

Пальцы барона тоже были в царапинах и шрамах, половина ногтей содрана до мяса.

Его вырвало. Рошаль вытер бедняге рот. И опять принялся поить лекарством, буквально по капле.

— Палач счел тебя мертвым. И пока подписывал бумаги, наш расторопный «друг» спихнул тебя через дырку в полу, без камня на ногах, разумеется, а мы приняли с нашей стороны, с реки. В ночь накануне ныряльщики распотрошили прутья решетки в том месте, где Састинка уходит под городскую стену. Ниже были готовы лодки… Так что Гнат в бешенстве, а ты — официально мертв. Кто гений? Я гений!

Нель завел глаза наверх, где в голубом, не успевшем вылинять за лето небе плыли пушистые кролики облаков и качались лапы кривых аулейских сосен. Они тут всегда разлапистые, кривые — из-за ветра, дующего с моря.

— Чья была дурацкая идея? Твоя? — спросил он Юргена.

— Не такая уж дурацкая. И нет, не моя. Я до самого конца не знал бы, так и думал, что эти охламоны поехали свориться с Гражиной за наследство.

— Не повезло тебе с сестрой...

Князь пожал плечами. Обхватил пальцами глухо звякнувший пояс.

— Он сейчас заснет. Пойдем? — Рошаль поднялся.

— Стоять! — рявкнул Юрген. — Еще и лгуны. Если б я силой не выдрал письмо у сенешаля... А арье Ауле я за ее истерику...

— Майка?!

Нель попытался приподняться на локтях, не смог и упал обратно, скрежеща зубами.

— Так ты никогда не выздоровеешь! Позвать арью, чтобы додавила, пав тебе на грудь? — сладко-сладко спросил Анри.

— Она наказана, — передернул плечами Витольд и отошел.

Лекарь повернулся к Юргену:

— Ты со своей раной в столице был бы бесполезен.

— Это не повод мне врать!

— С какой раной? — спросил барон слабым голосом. — Зажить должна была уже.

— На коне слишком бодро по окрестностям гонял! — отозвался Рошаль саркастически.

Юрген приподнял одежду, показывая нежный розовый шрам.

— Ого! — вздернул брови ренкорец. — И кто у нас такой умелый?

— Она. Агле, подойди! — позвал князь. — За мной охотилась химера, сдвоенный призрак Михалины и... еще одной женщины.

— Любят тебя дамы. Хмы, — фыркнул Рошаль. Ведьме стало не по себе. Человек напротив нее властью наделен не был. И при этом, казалось, видел ее до самого дна. Даже глубже Гражины. Агле потупилась.

— Вот пускай красавца и помоет, лекарка. Я так понимаю, Майка не будет допущена к телу.

Нель заскрипел зубами.

— Майка... Как она? Ее не...

Ведьма чувствовала: слова заставляют давиться, застревают в горле, как плохо пропеченное тесто.

Юрген ссутулился.

— Ее не. Она девушкой была, когда к Витольду в дом прибежала. Обивала пороги. А потом по дороге в замок ходила за мной. Все. Агле?

Она поставила таз с теплой водой рядом с раненным. Обмакнула ветошь. Встретилась с аром Берешем глазами. И поняла — сейчас узнает! Спрятала дрожащие руки за спину. Свет заструился вокруг Агле хрустальными змеями, слепя ему глаза. Не помогло.

— Ты… Я тебя раньше видел?

Она не стала врать:

— Видел. В Тверже.

Юрген с Рошалем на мгновение замерли, переживая известие. Рошаль крепко взял девушку за руку:

— Погоди. Только не говори, что у тебя в Тверже служит брат.

— Злодей, — подсказал Нель. Князь яростно зыркнул на него.

— Нет, меня взяли… на нехорошем.

Она знала: не стоит плакать, не следует выкручиваться или убегать. Пожалуй, это был лучший способ остаться вне подозрений, и мужчины это понимали тоже. А ведьма вспоминала, как Нель лежал на брусчатке, и вокруг головы рассыпались светлые волосы. Береш покраснел и сдался:

— Оставьте ее в покое. Она одна... проявила ко мне сочувствие.

— Мой… опекун… он развлекался, топтал руки заключенным, что высовывали их из ям, прося хлеба. А меня выпустил ненадолго, все равно со двора не сбежать, — она посмотрела Нелю прямо в глаза.

— А ты сбежала. Как? — вмешался Рошаль.

— Я умею превращаться в лису.

Лекарь развернул ее к себе:

— Докажи.

—- Мне для этого надо быть голой.

— Анри, прекрати! Я ее достаточно допрашивал.

Законник положил руку Юргену на плечо:

— А я — нет. Не так уж сложно, получив задание от Синедриона, явиться сюда, втереться к Майке в доверие. Зная, что ты слаб и ранен, скормить глупышке сказку о привидении, проникнуть в замок…

— Я жив, как видишь! — прорычал князь. — И здоров. Химера была. Слуги ее видели. Можешь после допросить их.

Рошаль возвел очи горе: как трудно иметь дело с сумасшедшими! Ведьма стояла ни жива ни мертва, ни слова не говоря в свое оправдание.

— А если к Гнату уже долетел голубь с письмом, что ты жив?

— Так и лешак с ним!

— Я разденусь, — сказала Агле. Потерла оставшиеся от хватки законника синяки на предплечье. Они болели. Отвернулась к мужчинам спиной и выскользнула из платья.

Береш с Рошалем пялились во все глаза. Кажется, щадя чувства девушки, отвернулся только Юрген.

А она так хотела, чтобы он увидел! Не обезображенное ожогами лицо! А ту естественную красоту, которой не найти у благородных дам: плотная, но не толстая, гибкая. Позвонки проступают вдоль спины, крылышками торчат лопатки... А прочие едва успели рассмотреть все это, как на платье вместо девушки оказалась рыжая, с подпалинами, лисичка.

Рошаль потянулся к ней, проверяя, не обман ли зрения. Лисичка тявкнула и цапнула его за кисть. Агле оборотилась мгновенно, оделась и кинулась к адвокату с извинениями и бинтами. Юрген расхохотался:

— «И сказал им: доколе не увижу на руках ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра его, не поверю...»

Анри выдернул у ведьмы руку:

— Это не объясняет, почему она вот так бежала-бежала, и прямиком в Ауле. И где одежду раздобыла, если была голая.

Он приподнял голову Агле за подбородок, заглядывая в глаза. Ведьма выдержала взгляд.

— Я к тетке бежала. Только ее убили уже. А домик из суеверия не тронули. Ее призрак там остался, можете спросить.

— Было такое, — опять подошел на шум граф Ауле и Рушенец. — Один из дурней-весняков, заморив корову, подговорил дружков поквитаться со знахаркой как с ведьмой. Те сомневались и устроили проверку, связав несчастную и кинув в озеро. Потонет — значит, не ведьма. Весняки были пойманы на горячем и биты батогами, получив вразумление, что дознание по ведьмам имеет право вести исключительно Синедрион. Но знахарке-то уже все равно. Она утонула. Прости, — покосился он на Агле.

Вроде князь — а извиняется!..

Рошаль потряс воздетыми руками: укушенной и целой. Бинт размотался. Агле кинулась подвязать. Анри кивнул на Неля:

— Им вот займись! Привидение допрашивать!.. Одичаешь тут с вами… — бурчал он, уводя князей Вакарас, прошлого и актуального, под руки. Обернулся к ведьме: — И не надейся! Мы будем за тобой следить — я и Витольд.

После мытья и перевязки Нель заснул. Агле растрясла его ближе к вечеру, чтобы накормить куриным бульоном. Но в шатер, чтобы не бередить раны, переносить барона не стали, просто закутали потеплее.

Он скандалил, пробовал встать, но опять валился, пока не заснул снова. Ведьма сидя дремала рядом. И встретилась с ним взглядом глубокой ночью, когда лагерные костры едва тлели, а над головой, четко видное сквозь сосновые лапы, раскинулось огромное небо. Глаза Береша были ясными и совсем не сонными.

— Зачем, когда вокруг такой прекрасный мир... люди убивают и... мешают жить друг другу?

Агле не знала ответа.

Неспешно катилась над Менским вхолмием ночь, пряла бесконечную пряжу Верпея[1], приспуская к земле на ниточках звезды. У земли курился белесый туман, кто-то шуршал и вздыхал в траве. Сова на мягких крыльях пролетела над головой.

Юрген подошел, беззвучно ступая. Привидением белели штаны и рубаха, а загорелые руки и лицо терялись в темноте. Князь присел на край носилок, Агле чувствовала, что он хочет сказать другу о себе и Майке, но... не решается.

Теперь Юрген был в таком же положении, что и Агле, и ведьма сочувствовала ему до боли. Она бы могла сказать князю, что не Майка — она была с ним!

Но он уже произнес то, что тоже мучило:

— Я извиниться пришел. Я не знал, что тебя схватили. А если бы знал…

Нель хлопнул его по руке:

— Кинь дурное! Глянь, как Агле тебя глазами ест!

— Я не ем! — огрызнулась она. И покраснев сбежала.

[1] Верпея — языческая богиня, прядущая на небе нити, к которым привязаны звезды людских судеб.