Глава 13

Чувствую, что меня тошнит. Тошнит из-за покачивания. Нечто угловато-твердое упирается в живот. Еле разлепив веки, первое, что понимаю, — я лежу, перекинутая, как мешок, на чьем-то плече. Кто-то, черт возьми, несет меня. Связанную. На руках и ногах ощущаются веревки. Воспоминания тут же обрушиваются лавиной на проснувшийся разум: пустыня, труп Элисон, плененная Мэйвис, оружие и...

Человек в маске получерепа.

Хочу закричать, но выходит надрывный стон: в уголки рта вонзается ткань, не позволяя сомкнуться челюстям. Диафрагма зажата и не может толком набрать воздуха. Кое-как чуть приподнявшись и опираясь локтями в спину того, кто меня несет, сквозь подступающие слезы вдруг вижу Мэйвис: ее ведут за мной по какому-то едва освещенному коридору. Похожему на подземелье. Мэйвис идет сама, но также со связанными руками, а в ее спину упирается автомат. Его держит человек, чье лицо тоже закрыто устрашающей маской.

Но он — не тот. Точно не тот...

— Фелиция! — взволнованно кричит Мэйвис.

Я вновь тщетно пытаюсь издать хоть какой-то громкий звук. И когда вижу, как ее уводят в появившуюся развилку тоннеля, начинаю рыдать, невзирая на кляп, и тяну вперед привязанные друг к другу руки, будто успею напоследок коснуться ее.

— Фелиция!!!

Мэйвис, которую с силой толкнули в спину, исчезает во тьме, а моя голова обессиленно падает.

Неужели я больше никогда ее не увижу? Ее убьют? Как и остальных? Где остальные, если я видела только Элисон?

Каждую мышцу пронзает боль, стоит вспомнить о произошедшем. Меня вновь тошнит. Сознание мутится. Думать о том, что меня несет тот, кто навис тогда надо мной в пустыне, не хочется. Как и о том, что со мной сделают дальше.

Позволяю вновь подступившей бездне меня утянуть.

Потому что это единственное, что может временно меня спасти...

***

Черный туман рассасывается. С тяжелым выдохом очень медленно разгибаю затекшую шею, на которую пришлась вся нагрузка, пока я была в очередной отключке. Кое-как отнимаю будто прилипший к ключице подбородок и еле-еле поднимаю голову. Резинка с волос куда-то делась: теперь они облепили мое покрытое пóтом лицо, загораживая обзор. Не сдерживаю стон боли, на краю бликующего сознания вдруг понимая, что рот больше не перетянут тканью. Уголки губ раздражены и болят. Раскрываю воспаленные веки. Мои руки и ноги...

Первый порыв — закричать. От бессилия. От охватившей безысходности. Конечности привязаны к жесткому металлическому стулу: запястья заведены назад, лодыжки прицеплены к каждой ножке. Я полностью обездвижена.

Дыхание стремительно учащается, когда первое, что удается сложить в голове, как части уравнения, — меня больше не несут, я привязана к стулу, рот свободен. Приходится несколько раз тряхнуть головой, чтобы хоть как-то убрать мешающие волосы. Боязливо осматриваюсь по сторонам, охваченная дикой паникой, и даже не обращаю внимания на дискомфорт в шее.

Никого.

Вокруг — никого.

Пытаюсь понять дальше еще что-нибудь, но тело, которое начинает мелко потряхивать, не облегчает задачу. Надо собраться. Хоть как-то собраться и изучить обстановку... Задавив в себе страх, сосредотачиваюсь на том, что вижу. Несмотря на то что очков больше нет и астигматизм в минус два для моего зрения чреват смазанными фигурами и линиями, пространство не такое обширное — справлюсь.

Стены похожи на пещерные. Они терракотового оттенка и словно чем-то покрыты, с такого расстояния не разглядеть. На них есть какие-то цепи и крюки, а в некоторых частях сделаны углубления. В них стоят... Свечи? Свечи разной высоты, а рядом лежит что-то яркое, пестрое, похожее на бумажные гирлянды или цветки.

К каменистому потолку приделаны лампы, дающие тусклый свет. Под ногами, как ни странно, ровный бетонный пол. Явно не природного происхождения, уложен человеком. Напротив несколько пустых стульев. Рядом со мной — какой-то поддон с водой. Никаких окон, воздух слегка спертый, хотя на двух стенах мой взгляд цепляется за подобие решеток вентиляции. Невдалеке впереди полумрак — возможно, там спрятана дверь, ведущая наружу. Что за моей спиной — остается в неизвестности. Настолько круто я повернуться не смогу.

— Где я... Где я, черт возьми?.. — лихорадочно шепчу потрескавшимися губами в пустоту.

Внутри противно свербит предположение, которому не хочется поддаваться. Не хочу ему верить. Неожиданно для себя вспоминаю того мальчика в коридоре колледжа. Его слова, которым друг не верил. Нет. Он не бредил... Воскрешаю образ человека в маске, и тревога паутиной охватывает каждый дюйм тела.

Я могу быть только в одном месте...

Понимаю, что слезами делу не поможешь, но не могу остановить их, когда снова скатываются по щекам. Ненавижу неизвестность, потому что в ней можно спрятать надежду, и в ней же заложена сущая пытка...

Что с остальными? Что они сделали с Мэйвис? Кто принес меня сюда? Почему оставили в живых?

Как долго я останусь в живых?

Скрежет металла и короткий грохот закрываемой двери вынуждают вздрогнуть так, что ножки стула скрипят по полу. Слышу шаги, их звук постепенно нарастает. Из полумрака впереди неспешно выходят трое мужчин, и я стискиваю зубы, чтобы не закричать от страха.

Их объединяет одно: оружие и маски. Я не вижу ни одного лица. Каждое скрыто или тканевой маской с рисунком черепа, или же настоящим осколком черепа. У кого-то закрыта верхняя часть, у кого-то нижняя челюсть.

Слева — невысокий ростом, кажется тучным: из-за бронежилета и большого количества оружия толком не понять. Справа, наоборот, долговязый и худой мужчина, также при полном обмундировании. Он несет за лямку... мой рюкзак.

А по центру...

«Это он...» — проносится алым в моем разуме, когда мы сталкиваемся взглядами.

Тот, кто ударил меня по затылку. Кто склонился надо мной в пустыне, планируя застрелить, но не сделав этого в итоге. Тот, чье появление здесь принесло с собой невидимую волну: от него исходит такая власть, что кажется, будто по стенам идет рябь. Огоньки на свечах подрагивают. Он движется вальяжнее остальных, сокращая до меня расстояние.

Широкоплечая фигура, немного ниже ростом, чем его худой напарник. Руки до плеч обнажены и полностью покрыты черными татуировками на сильных, напряженных мышцах: я не могу разобрать узоры с такого расстояния, да и не хочу, чувствуя подкатившую к горлу желчь. Мерзость... На лице — та же маска, что была на нем при нападении, закрывающая все, кроме четкой линии челюсти и нижней губы. Видны светлые волосы, будто обесцвеченные окислителем. Как вообще эта маска крепится?

И множество ножей, распределенных на массивном бронежилете и на каких-то завязках на голенях, облаченных в черную ткань. Наверняка где-то припрятано и огнестрельное оружие.

Сильнее вжимаюсь в металлическую спинку, заунывно скуля под звук приближающихся шагов.

Успеваю заметить, как долговязый сбоку останавливается у одного из стульев и упирает в него согнутую ногу, кинув рюкзак на пол, а тучный слева садится на соседний. Пока мужчина по центру идет ко мне, оба не сводят с меня глаз, но я не вижу ни цвета, ни выражения. Ни какую-либо другую мимику, которую тщательно оберегают маски.

Как и у того, кто обманчиво плавно останавливается напротив. По позвоночнику прокатывается холод. В неконтролируемой дрожи я поднимаю застланный слезами взгляд. На черном бронежилете нашивка с крупной подписью «Жнец». Прочитав это, понимаю, что перестаю дышать...

Татуированная ладонь касается моего лица, которое я тут же рефлекторно дергаю, отводя. Невероятно холодное прикосновение, словно кожа змеи, и мне чертовски неприятно, не говоря уже о царствующем внутри страхе за собственную жизнь. Но жестко впившиеся в щеки пальцы не дают отвернуться: Жнец возвращает мое лицо, вынуждая поднять подбородок и посмотреть на него.

Если бы не сильное тело из плоти и крови, мне казалось бы, что смотрю в лицо скелету. Мертвецу, восставшему из могилы. За маской я замечаю будто расчерченные углем черные круги вокруг блеснувших глаз и другие линии, усугубляющие эффекты теней на его лице. Если снять костяной осколок, он все равно будет в маске черепа, только нарисованной.

Несколько крупных слез падают на пальцы, которые все еще держат мои скулы. Сжимаю веки, чтобы хоть как-то остановить свою слабость, и слышу приказ:

— Твое имя.

Низкий, раскатистый голос, как тихий гром. В каждом слоге вибрация, которая покоряющей невидимой плетью хлещет мое существо. Понимаю, что не могу противиться и сделаю только хуже, если буду молчать перед предводителем клана, о котором когда-то слышала от Райана.

Райан. Его образ гаснет взорвавшейся звездой навсегда...

Он и не узнает, что мой труп останется здесь.

Разлепляю глаза, не в силах отвести их от изучающей тьмы глаз напротив.

— Фе... Фелиция, — еле ворочая языком, кое-как шепчу я, чувствуя соль на вкус.

Надеюсь, что он услышит и не станет наклоняться ближе. По двинувшейся нижней губе, которую видно под краями белых зубов маски, понимаю, что Жнец усмехается в ответ. Убирает пальцы от моего лица, случайно или намеренно утерев большим еще одну слезу. Мое сердце работает на износ, пытаясь справиться со страхом: я слышу его удары где-то в глотке.

И Жнец говорит с обманчивой мягкостью, за которой четко слышу холодную угрозу, и намеренно коверкает мое имя:

— Добро пожаловать в Ногалес, Фелисидад.

***

С губ срывается протяжный выдох, когда Жнец отходит от меня после мрачного приветствия. Не свожу боязливого взгляда с его фигуры, иногда поглядывая на его приспешников, хранящих суровое молчание, — в любой момент ожидаю чего-то худшего, чем просто касание и обмен фразами.

Раздается звук шарканья по бетону: Жнец двигает стул по центру ближе ко мне и медленно усаживается на него, не сводя ответного прожигающего взгляда. Меня пугает и то, что понятия не имею, какое у него выражение лица... Я не могу считать ни своего похитителя, ни его намерений. Как и замерших по бокам мужчин, готовых, как мне кажется, по одному лишь слову наброситься на меня. Как преданные псы.

Не могу больше выдержать натиска взгляда блестящих глаз, чей цвет я так и не распознала, и перевожу свой на грудь в бронежилете. Тяжело дышу, не в силах успокоить сердцебиение. Жнец, не нарушая тишину, неспешно достает из одного из многочисленных черных карманов две вещицы. И в них я узнаю...

— Трогательно, — ледяным тоном говорит он и вертит в пальцах сначала кольцо, затем корунд, подвязанный веревочкой. — Наша Фелисидад замужем?

Черт... Меня обыскивали, пока я была в обмороке. Жмурюсь, сморгнув слезы, чтобы не думать о том, как покрытые наколками руки шарили по моему безвольному телу.

— Нет... — зачем-то хрипло отвечаю я, так и не поняв правила игры, от которой веет смертью: нужно ли что-то говорить или нет? Губы сами стали шевелиться: — Помолвлена... И меня зовут Фелиция.

Не знаю, почему он зовет меня на такой странный манер. Если мое имя — единственное, что осталось защищать, раз достоинство и так растоптано, я буду это делать, настаивая на своем.

Жнец игнорирует мои слова, чуть наклонив лицо в маске и рассматривая кулон. Затем лениво убирает его и кольцо обратно в карман и едва заметно взмахивает пальцами: мой рюкзак тут же подлетает к нему, подбрасываемый долговязым мужчиной.

Ни он, ни второй сбоку не издали ни слова с момента появления.

Жнец, не поворачивая головы, ловит рюкзак одной рукой и все так же, будто намеренно потягивая время, начинает с особой медлительностью раскрывать молнию. Меня вновь накрывает озноб: внутри ведь папка с исследованиями дедушки... Хотя нужна ли она Жнецу? Поймет ли он хоть что-то, поймет ли он ценность или просто даст приказ сжечь плоды трудов одного из последних великих ученых человечества?

Но тут...

— Помолвлена... Хм. А это? — неприкрытый сарказм в очень низком голосе бьет меня током, когда Жнец показывает распахнутый рюкзак, где ворохом лежат блестящие упаковки презервативов. — Готовилась к встрече со мной?

От похотливого гогота его приспешников становится мерзко. Щеки заливает жар: я давно не чувствовала себя настолько униженной... Опускаю голову, поджав губы, и уставляюсь невидящим взглядом в собственные колени. Пусть поскорее все закончится.

Но нет...

Это лишь становится началом.

— Что же ты и твои сограждане забыли в пустыне?

Когда его вибрирующий тон слышится ближе, в новом порыве страха поднимаю голову, увидев его, вновь вставшего передо мной, как и долговязого. Рюкзак остается лежать распахнутым у стула. Тучный мужчина скучающе сидит на своем, будто наблюдая за представлением. Понимаю, что должна отвечать максимально точно и правдиво, чтобы последствия допроса были не так мучительны. Хотя кто говорил о возможном милосердии? Шлейф его аромата уничтожен, как и надежда, едва Жнец вошел сюда. И я это понимаю...

— Мы проводили исследования... — дрожу на каждом слоге и удивляюсь тому, что еще хоть как-то способна складывать слова.

Запястья и лодыжки нестерпимо ноют, а все тело затекло так, что словно больше никогда не разогнется. Жнец подходит ближе, вновь вынуждая смотреть на него, и я уже не скрываю новые ноты своих испуганных завываний.

— Плохо отрепетированная ложь, — выносит он безжалостный приговор и на что-то указывает ладонью долговязому.

Его приспешник хватает меня за шею, тянет, причиняя адскую боль, и тащит прямо со стулом к поддону. Под вырвавшийся крик мою голову опускают в воду.

Паника долбит по вискам. Вижу пузыри, выходящие изо рта, и понимаю, что не успела вдохнуть. Легкие обжигает от недостатка кислорода, пока мое тело дергается, удерживаемое за шею. В тот момент, когда кажется, что вот он, конец, и я захлебнусь, меня резко дергают назад.

Дикий судорожный вздох вперемешку с визгом вырывается из саднящего горла.

— Спрошу еще раз: что ваши люди делали рядом с Ногалесом без дозволения? — сквозь затопившую уши воду, слышу небрежные интонации Жнеца: он стоит рядом, внимательно наблюдая за мной...

— Это... ведь... — Волосы липнут к лицу, еще сильнее мешая дыханию, и я уже не различаю грани реальности. Не понимаю, что именно говорю: — ...нейтральные территории...

Меня тут же погружают обратно. Воздух снова стремительно кончается, под сжатыми веками начинают мелькать черные точки... В носоглотке все затоплено водой.

— Ты либо глупа, либо хорошо притворяешься. — Когда долговязый вытаскивает меня с очередным жаждущим вздохом, Жнец садится на корточки, заглядывая в мое мокрое лицо, которое я не в силах повернуть к нему. — Военные послали вас на разведку?

Пространство раскачивается перед глазами, и мое внимание удерживается только властным голосом, от которого что-то дребезжит внутри. Ненавижу. Его и его обладателя. Ненавижу, что так сильно заставляет хотеть смерти, лишь бы обрести долгожданный покой.

— Нет... нет... — заплетающимся языком повторяю я, пустым взглядом уставившись в темную гладь в поддоне, куда капают капли с моей наклоненной головы. Сил на истерику больше не осталось. — Пожалуйста... Мы — ученые, мы...

Вода вновь заливается в рот. Организм сдается. И, кажется, я наконец кутаюсь в холодные объятия смерти.

Потому что больше не чувствую ничего.