Эпилог

Я могла бы приехать сюда по тоннелю — Мэйвис предлагала этот вариант, когда забрала меня от врача. Но я решила идти сложным путем: попросив у нее координаты и машину, выехала в Сонору, которую когда-то даже боялась и перед которой благоговела. На сломанных воротах КПП не стали останавливать: система порядков в Тусоне все еще не вернулась в норму, и двум военным было не до меня.

— Будь осторожна, — обняв на прощание, проговорила Мэйвис, вручившая ключи от внедорожника и рацию.

— Есть ли смысл теперь в таких наставлениях? — горько усмехнулась я, ответно стискивая ее в кольце рук.

— Даже когда ты знаешь, чем все вскоре закончится, есть смысл наслаждаться каждой минутой. А значит — быть осторожной, чтобы не потерять их, — подмигнув мне, ответила она, и я стойко сдержала слезы, которые норовили сорваться из уголков глаз.

Она знала, какой диагноз мне вынесли врачи.

Днем ранее Мэйвис получила такой же.

— Ты приняла решение?

— Да. Закончу здесь, замуруем с ребятами тоннель и скоро увидимся. — Она лениво махнула в ту сторону улиц, где за зданиями прятался центр Линкольна. — Ты умница, Фелиция. Во всем. Не жалей ни о чем, ладно?

— Да, мэм, — я умудрилась даже отшутиться, коротко вытерев нос, и прислонила ладонь ко лбу. — Я буду ждать тебя. Мы — будем.

Всю дорогу до холмистой цепи, где спрятаны входы в Ногалес, ощущаю неприятный зуд на запястье. Знаю, что нельзя трогать, потому что регенерация кожи — дело непростое. Кстати, как и поиск того человека, который мог помочь с нанесением тату, но даже в разнесенном Тусоне такой нашелся. Бывшая медсестра, умеет орудовать иглами; краску мы с Мэйвис добыли сами.

О решении, противоречащем моей натуре, не жалею.

Все правильно.

Так и должно было быть.

Шея овевается холодом не только из-за прохлады, ворвавшейся в приспущенное стекло: на Сонору опускается вечер, и палящее солнце давно скрылось за горизонтом. Но и из-за того, что я чувствую, смотря на закатные мазки по небу, пока стремительно рассекаю на внедорожнике барханы.

Наварро говорил, что по вечерам в пустыне приятно, и чертовски жаль, что я не могу оценить этого в полной мере. Еще не отболело и не ушло. Вряд ли когда-нибудь уйдет.

Я думала, что успею доехать до наступления ненавистного заката.

Бросаю короткий взгляд на ожерелье из красных бус и небольшой букет полевых цветов, который смогла раздобыть, полазив в саду у колледжа. Конечно, не розы из теплиц Ногалеса. Но вряд ли мне не позволят возложить их в соборе в память о Катарине. Думаю, ей бы понравились эти маленькие белые и синие бутоны...

Через час становится легче: сумерки сгущаются, накрывая Сонору темно-серым одеялом, и образы больше не душат, как и остатки зноя. Я почти достигаю цели.

Взглянув на часы, рядом с которыми теперь бессмысленен счетчик, понимаю, что меня или уже ждут, или вот-вот объявятся в назначенном месте.

Остановив машину невдалеке от холма, вылезаю из кузова. Ботинки погружаются в песок. Снимаю новые очки, которые нашла для меня Мэйвис, когда в ряби впереди вижу вырисовывающийся мужской силуэт. Его окутывают пляшущие тени сумрака, придавая образу нереальность, словно ко мне направляется темный мираж. Хочу, чтобы картинка оставалось размытой — как и все это время, пока мы были вместе. Убираю очки, вновь подняв голову: фигура становится все ближе.

Мне так его не хватало...

Когда до шагающего ко мне при полном обмундировании Наварро остается несколько футов, срываюсь с места.

Мои губы сталкиваются с его. Зарываюсь пальцами в волосы, ощущая завязку той маски, что открывает нижнюю часть мужественного лица. Наварро с тихим рыком прикусывает мою губу, и я раскрываюсь навстречу, позволяя его языку владеть моим.

— Столько недель... Такие редкие сообщения по рации... — перечисляет он, отрываясь от поцелуев и снова уводя нас в них. — С моей выдержкой так еще никто не играл.

— Я безумно по тебе скучала! — Сама припадаю к его губам, как жаждущий путник к воде, медленно ведя языком по нижней, и Наварро сжимает меня в объятиях, насколько позволяет бронежилет.

Между нами — ни дюйма. Ни толики кислорода. Но в какой-то миг все же приходится отстраниться. Прерывисто дышим, глядя друг другу в глаза, и я с нежностью провожу ладонями по его лицу. Где-то пальцы задевают черную ткань с белым рисунком черепа, где-то ощущаю покалывающую кожу с легкой щетиной.

— Фергюсон не станет мстить, — тихо начинаю я, ненасытно осматривая Наварро, которого наконец вижу воочию после всего. — Он понимает, как и что на самом деле произошло. Не станет отправлять сюда солдат.

В Соноре поднимается ветер. На нас летит песок, но мне все равно. Щурюсь, продолжая касания, пока ладони Наварро ответно хаотично ведут по моему телу. Он прислоняется губами к моему лбу, смазывая поцелуй, и внутри разливается тепло, несмотря на прохладу вечера.

— Я собираюсь организовать эвакуацию, — спустя долгое молчание говорит он, когда немного отстраняемся друг от друга, не прерывая зрительную сцепку. — Мы не можем больше здесь оставаться, и дело теперь не в хранящихся контейнерах протактиния...

А в той его части, что слита в Санта-Крус.

Грунтовые воды не будут прежними еще очень долго...

Каждый раз, когда я думаю, что свыклась с произошедшим, при очередном упоминании понимаю, что на самом деле нет.

Теперь молчу я, никак не комментируя сказанное, но не убираю своих ладоней от Наварро, как и он — от меня. Я предполагала, что дойдет до чего-то подобного. Путешествие через всю Сонору навстречу неизвестности...

— Будет непросто. Может не хватить топлива, и какую-то часть пути придется идти пешком. — Низкий голос бархатом ласкает мой слух. — Я знаю, что дойдут не все, и это решение дается непросто. Но я не могу оставить свой народ здесь после... всего.

Киваю, вложив во взгляд всю ту преданность и понимание, что чувствую.

— Любопытно, что ты не готов к их гибели после отравления вод, хотя вы поклоняетесь Смерти... — тихо проговариваю я, рисуя пальцем узоры на обнаженной коже его рук.

На темных манящих рисунках, один из которых теперь пересечен зажившим шрамом от кинжала. Впервые вижу, как его руки покрываются мурашками. Из-за ветра? Из-за меня? Хотелось бы верить в последнее.

— Поклоняемся, но не призываем намеренно, Фелисидад. У каждого свой отведенный на земле срок.

Как и мой.

Который вскоре тоже подойдет к концу.

— Ты готова пойти со мной? — хрипло спрашивает Наварро, и я делаю шаг назад. — Помочь мне и... быть рядом?

Прежде чем ответить, закатываю рукав формы, показывая темное изображение на запястье. С его губ срывается тяжелый удивленный вздох, и пристальный взгляд впивается в мою выставленную руку.

— Я надеюсь, — робко начинаю, переживая за реакцию Наварро, разные варианты которой прокручивала в голове, пока ехала сюда, — ты не сочтешь это неуважением, ведь это твой атрибут. Ты упоминал, что как будто бы не заслужил его. Но...

Беру его ладонь и очень аккуратно веду его пальцами по песочным часам на моем запястье. Кожу щиплет, отчего я морщусь, и Наварро, словно почувствовав это, мягко убирает руку.

— Ты назвал меня своей погибелью. И ты веришь в то, что смерть — это конец всему. Но, может, я — та часть тебя, что заслужила этот знак? Песочные часы ведь можно повернуть и попробовать сначала, — шепчу в его губы, когда Наварро вновь притягивает меня ближе. — Это второй заложенный в них смысл. А я — верю в него, мой правитель...

Расколотые куски воспоминаний про его рассказы о своих нательных знаках. То, как я тогда, лежа рядом в постели, беззастенчиво касалась их; мифы Катарины и моя неприязнь к татуировкам...

Я приняла это непростое решение одна. Чувствовала, что не могла иначе. Не после тех препятствий, что учинила нам Жизнь, пока Смерть посмеивалась где-то сбоку.

Новый поцелуй, в котором ощущаю взаимную преданность, вырывает из наших губ стоны в унисон. Его властно захватывают мои, даря пылкую благодарность, и вены затапливает огнем. Чувствую молчаливое принятие Наварро, чувствую всю его тоску по мне, которую так тщательно таит. Я чувствую его любовь, о которой нет смысла говорить.

Она обнимает меня, как ветер — Сонору.

— Ты со мной, Фелисидад? — вновь спрашивает Наварро, когда мы соприкасаемся кончиками носов.

Как желанны и губительны его слова...

Нужно ответить. Я не могу скрыть от него то важное, с чем приехала. Нельзя. Он должен знать...

— Я с тобой, Наварро, — всхлипнув, бормочу я, сжав веки до боли, и, оставив одну руку на его груди, другой тянусь в свой задний карман, выуживая медицинские документы. — Но единственное, чего я не могу обещать — что буду с тобой всегда.

Отдаю ему документы, и Наварро, тут же развернув их, неверящим взглядом уставляется в написанное. Вчитывается несколько раз, затем смотрит на меня так, будто только что выстрелила ему в грудь. Чуть отшатывается. Снова смотрит в результаты.

Когда мне сообщили, я и сама готова была пустить себе пулю, потому что прекрасно понимала, что состояние будет только ухудшаться. И я могу не вынести того, что будет со мной происходить.

Не знаю, когда и как точно это случилось. Я ведь ученый, работающий с опасными элементами, а радиация — мой невидимый смертоносный спутник...

— Нет... — надрывно выдает Наварро, и меня сковывает боль.

В его голосе никогда не было столько обреченности. Всегда власть. Всегда уверенность и твердость. Ироничность вкупе с решительностью. Но точно не безысходность. Точно не отрицание и шок.

Наварро озирает меня снизу вверх, мотая головой, и резко отбрасывает листы: они тут же подхватываются ветром и после исчезают в песках.

— Нет, — в отчаянии повторяет он, но три буквы даже из уст главы клана Ногалеса не перевесят правду, которую ему придется принять.

Качнувшись, он хватает меня за плечи, будто я вот-вот исчезну.

— Тебе не нужно быть радиохимиком или поклоняться культу, чтобы знать: если Смерть кого-то и щадит, то сама радиация не щадит никого... — горько произношу я, и песчинки снова покрывают нас с ног до головы.

Еще несколько минут, и сумерки уступят тьме. Свет фар оставшегося сзади внедорожника ласкает замершее сплетение наших тел. Мгновение, другое... Время застыло, как песочные часы вполоборота в чьей-то ладони, не смеющие до конца повернуться.

Но Наварро больше не медлит. Одним движением руки, которое будто запускает время вновь, он срывает с себя маску.

Он срывает ее передо мной.

Но в этот раз ни на секунду, ни на две, без лишних условий, — знаю, что навсегда.

Лучи, разрезающие тьму Соноры, касаются его лица.

Надо же...

Я таким его и представляла.

Отрывистый вздох слетает с моих соленых губ, дрогнувших в печальной улыбке, когда я понимаю, почему он это сделал.

— Тогда, — Наварро наклоняется к моему лицу, стирая большими пальцами со щек несколько новых скатившихся слез, и в хрипящем голосе плещется решимость, — будь со мной столько, сколько сможешь, моя Фелисидад.

Конец