Глава 13

Глава 13

Матч прошёл как во сне. Я комментировала, старалась говорить ровно, профессионально, не выделяя Рауля среди других игроков, но каждый раз, когда камера брала крупный план, когда он вытирал пот полотенцем или поправлял струны на ракетке, или, что самое страшное, когда он после особенно красивого розыгрыша снова смотрел в камеру, туда, где сидела я, мой голос давал сбой. Всего на секунду, на долю мгновения, но Хосе замечал. Он вообще много замечал, старый лис, и его хитрая улыбка становилась всё шире с каждым таким моим запинанием.

Когда Рауль взял последнее очко, легко, в двух сетах, не оставив сопернику ни единого шанса, я почувствовала, как по телу разливается облегчение, смешанное с гордостью. Он был великолепен. Абсолютно и безупречно великолепен. И когда он поднял руки в победном жесте и снова посмотрел в камеру, я запнулась на полуслове. Всего на секунду, но достаточно, чтобы Хосе понимающе хмыкнул в микрофон.

После матча, когда эфир закончился и я сняла наушники, чувствуя, как уши горят от напряжения, я спустилась в микст-зону, туда, где после матчей журналисты берут интервью у игроков. Я не планировала туда идти, ноги сами принесли, будто управляемые каким-то внутренним магнитом, который неудержимо тянул меня к нему. В микст-зоне было столпотворение — толпа журналистов с камерами, микрофонами, диктофонами и в центре этого людского моря стоял Рауль, отвечая на вопросы, улыбаясь, жестикулируя, совершенно расслабленный и счастливый после победы.

Увидев меня, он прервался на полуслове, буквально замер посреди фразы, и журналисты, почувствовав что-то неладное, обернулись, защелкали камерами, загудели, как растревоженный улей.

— Простите, — сказал Рауль в камеры, и голос его звучал так, будто извинения эти были чистой формальностью, потому что на самом деле ему было совершенно не стыдно. — Я на минутку.

И он пошёл ко мне. Прямо через толпу, расталкивая журналистов плечами, не обращая внимания на вопросы, летящие со всех сторон, на камеры, которые поворачивались за ним, провожая каждый его шаг. Он шёл ко мне и в глазах его горел такой свет, что у меня перехватило дыхание.

— Ты классно комментировала, — сказал он громко, на весь зал, так, чтобы все слышали, так, чтобы ни у кого не осталось сомнений. — Серьёзно, очень профессионально. Особенно на последнем очке я прямо чувствовал твою поддержку.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как горят щёки. — А ты классно играл. Лучше, чем три года назад, если честно.

— Это только начало, — улыбнулся он той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — Я разогреваюсь. Увидимся вечером?

В толпе пронёсся коллективный вздох — кто-то ахнул, кто-то присвистнул, кто-то защёлкал камерой с удвоенной силой. Я понимала, что завтра об этом напишут все спортивные газеты мира, что интернет взорвётся заголовками, что моя спокойная жизнь комментатора, которую я так старательно выстраивала, закончится в одну секунду. Но в тот момент мне было всё равно.

— Рауль... — начала я, пытаясь придумать, как остановить этот снежный ком, который он запустил.

— В семь. Тот же бар. — Он снова мне подмигнул, второй раз за день, и в этом подмигивании было столько интимности, столько тайны и обещания, что у меня пересохло во рту. — Не опаздывай.

Затем он развернулся и пошёл обратно к журналистам, которые набросились на него с вопросами, как голодные птенцы на корм, а я осталась стоять посреди микст-зоны, чувствуя, как горят щёки. Впервые в жизни Ледяная Королева краснела. Краснела, как школьница, как девочка, как та самая девушка из бара, которая мечтала остановиться.

— Сеньора Воронова! — закричали сзади, и я поняла, что часть журналистов переключилась на меня. — Вы и Рауль Ортис? Это правда? У вас роман? Вы встречаетесь? Как давно? Почему скрывали?

Я обернулась и увидела, как несколько человек уже бегут ко мне с микрофонами наперевес, с горящими глазами охотников за сенсациями. Я сделала единственное, что могла сделать в этой ситуации.

— Без комментариев, — сказала я максимально холодно, нацепила на лицо ту самую маску Ледяной Королевы, которую носила годами, и быстро пошла к выходу из микст-зоны, почти побежала, спасаясь от погони.

— Сеньора Воронова! Всего один вопрос! — летело в спину. — Как долго это продолжается? Вы были знакомы раньше? Ваше соперничество это была только ширма?

Я не отвечала, а просто шла, быстро, почти бежала, пока не оказалась в раздевалке, где захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

В раздевалке было тихо, только гул кондиционера и моё собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Я закрылась в кабинке, села на пластиковый стул, который стоял у зеркала и достала телефон.

Мама прислала новое видео. Я открыла его дрожащими пальцами и замерла, глядя на экран.

Матвей сидел за своим маленьким столиком, весь перепачканный краской — синей, красной, жёлтой и сосредоточенно водил кисточкой по листу бумаги. На вид ему было совершенно всё равно, что краска попадает не только на бумагу, но и на стол, и на руки, и даже, кажется, на нос. Он был абсолютно счастлив , безоговорочно счастлив тем особым детским счастьем, которое не нуждается в причинах. А потом он поднял голову, посмотрел в камеру — прямо в камеру, как его отец несколько часов назад и сказал своим тоненьким голоском: «Мама, иди домой. Я скучил. Очень скучил».