Глава 12

Глава 12

Утро встретило меня не привычной тишиной номера, а тяжелым, вязким предчувствием чего-то неизбежного, что висело в воздухе, как грозовые облака над морем, и я проснулась с ощущением, что сегодняшний день станет переломным, хотя и не могла объяснить, откуда взялось это чувство. Может быть, из тех снов, что мучили меня всю ночь, где Матвей и Рауль стояли рядом, смотрели на меня одинаковыми глазами, и в этих глазах был немой вопрос, на который я не находила ответа.

Стадион «Caja Mágica» встретил меня привычным гулом — запах разогретого покрытия, электричество от тысяч зрителей, которые скоро заполнят трибуны, суета организаторов, бегающих по коридорам с бумагами и рациями, и тот особый, ни с чем не сравнимый воздух большого тенниса, которым я дышала всю свою жизнь и который, как оказалось, успела сильно соскучиться, сидя в своей академии и воспитывая маленького сына. Я поднималась по служебной лестнице на комментаторский этаж, каждый шаг отдавался в груди глухим стуком сердца, потому что где-то там, внизу, на корте, уже разминался Рауль, и я знала, что через несколько минут увижу его — не в баре, не в полумраке интимного вечера, а при свете софитов, в его стихии, там, где он был королём.

В комментаторской будке меня уже ждали — небольшая стеклянная коробка под самой крышей стадиона, откуда открывался идеальный обзор на центральный корт, с мониторами, микрофонами, пультами и тем особенным запахом техники, который бывает только в студиях и аппаратных. Рядом сидел мой коллега на сегодня — испанский журналист Хосе Гонсалес, мужчина лет шестидесяти с хитрой, как у старого лиса, улыбкой и глазами, которые, казалось, видели всё на этом свете и давно уже ничему не удивлялись. Он сидел в кресле, поправляя наушники, и поглядывал на меня с таким выражением, будто знал обо мне что-то такое, чего я сама о себе не знала.

— Сегодня первый матч Ортиса, — сказал он, и в голосе его проскользнули нотки любопытства, которые он даже не пытался скрыть. — Будете комментировать?

— Буду, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно и профессионально, хотя при одном упоминании фамилии Рауля сердце начинало биться чаще.

— У вас же с ним история, да? — Хосе прищурился, аи улыбка его стала ещё хитрее. — Я читал старые интервью. Вы друг друга недолюбливали. Пресса даже войной это называла, помните эти заголовки? «Ледяная Королева против Огненного Испанца», «Война нервов на корте»...

— Мы соперничали, — поправила я, надевая наушники и проверяя микрофон, чтобы хоть чем-то занять руки. — Это другое. На корте все так и никак иначе.

— Ага. — Он кивнул, и в глазах его заплясали смешинки. — Конечно, соперничество. Именно так это и называется.

Я отвернулась к мониторам, делая вид, что полностью поглощена изучением картинки, хотя на самом деле просто не хотела, чтобы он видел мои глаза — в них наверняка читалось слишком много. На корте шла разминка, Рауль в синей форме, той самой, что так шла к его смуглой коже и тёмным волосам, бил через сетку с молодым испанским теннисистом, который явно нервничал от одного только присутствия легенды на своей стороне корта. Рауль двигался легко, будто не было этих трёх лет, будто не было травм, поражений, сомнений, он просто летал по корту как птица и в каждом его движении чувствовалась та особая грация, которая отличает великих спортсменов от просто хороших. Он был хорош, слишком хорош. Даже лучше, чем я помнила.

— Внимание, эфир через пять минут, — раздался в наушнике голос режиссёра и я вздрогнула от неожиданности, хотя должна была быть готова.

Я поправила микрофон, прокашлялась, проверяя звук, и подняла глаза на монитор как раз в тот момент, когда Рауль закончил разминочный удар, поднял голову и посмотрел прямо в камеру. Прямо в ту камеру, которая транслировала картинку в комментаторскую будку. Прямо на меня и кокетливо подмигнул.

Серьёзно? Подмигивает? В прямом эфире, который сейчас видят тысячи, а может быть, и миллионы зрителей? Подмигивает так, будто мы не просто старые знакомые, а чёрт знает кто, будто между нами есть тайна, которую вот-вот узнает весь мир?

— Ого, — протянул Хосе рядом, и в голосе его слышалось неприкрытое удовольствие от того, что его догадки подтверждаются. — Похоже, у вас с сеньором Ортисом не просто соперничество. Похоже, там что-то поинтереснее будет.

— Заткнитесь, — шепнула я, но против воли губы сами растянулись в улыбку — глупую, девчачью, совершенно не соответствующую моему статусу Ледяной Королевы. Я не могла с этим ничего поделать. Это подмигивание, этот его жест, такой интимный среди публичного пространства стадиона, всё это разбивало вдребезги ту броню, которую я так старательно выстраивала три года.

— Пять, четыре, три... — отсчитывал режиссёр в наушнике.

Красная лампочка на камере загорелась ярким сигналом, и я глубоко вздохнула, входя в привычную роль комментатора, роль, которую играла сотни раз, но сегодня вдруг почувствовала, что играть её сложнее, чем обычно.

— Добрый день, дамы и господа, — заговорила я в микрофон, и голос мой звучал ровно, профессионально, без единой дрожи, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна. — Мы начинаем прямую трансляцию матча первого круга Мастерса в Мадриде. За пультом сегодня — Ксения Воронова и Хосе Гонсалес. На корте Рауль Ортис, Испания, и Карл Хименес, также представляющий нашу принимающую страну...

Я говорила в микрофон, смотрела на мониторы, следила за каждым движением на корте, комментировала подачи, удары, ошибки и всё это время чувствовала, как внутри разгорается что-то тёплое, то самое, что я три года пыталась заморозить, похоронить, забыть. Оно разгоралось, несмотря на все мои усилия, несмотря на расстояние, несмотря на тайну, которая висела между нами тяжёлым грузом. Это было опасно, очень опасно, но отступать было поздно.