Глава 11

Глава 11

— Ничего, — говорю я слишком быстро.

— Ксения. — Он произносит мое имя так, что мурашки бегут по коже.

— Правда, ничего.

Он смотрит на меня долго. Слишком долго. Так, что хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не видеть этого взгляда — пронзительного, ищущего и совсем не верящего.

— Ладно, — говорит он наконец, и в голосе его слышится усталость. — Не хочешь говорить, не говори. Но знай, что я от тебя не отстану. Не в этот раз. Я три года ждал, Ксения. Еще немного подожду.

— Рауль...

— Нет, послушай. — Он наклоняется ко мне через стол, и теперь между нами сантиметры, опасные, обжигающие сантиметры. — Три года я думал, что схожу с ума. Три года не мог забыть тебя. Встречался с другими женщинами, пытался жить дальше, строить отношения — бесполезно. Ты сидишь у меня в голове, Ксения Воронова. Днем и ночью. И я хочу понять почему. Хочу узнать тебя. Настоящую, без брони, без масок, без этой твоей Ледяной Королевы, за которой ты прячешься.

Он так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Так близко, что могу разглядеть каждую крапинку в его глазах, каждую морщинку вокруг губ, каждую ниточку седины в волосах на висках.

— Это опасно, — шепчу я, и голос мой дрожит.

— Знаю.

— Я могу сделать тебе больно. Очень больно.

— Уже сделала. Больнее точно не будет. — Он улыбается, и в улыбке этой столько горечи и нежности одновременно, что у меня сердце останавливается. — Чего мне бояться, Ксения? Самое страшное я уже пережил.

Я смотрю на него и понимаю, что пропала. Что все три года борьбы с собой, все попытки забыть, все бессонные ночи, коту под хвост. Что стоит ему посмотреть на меня вот так, и я готова забыть обо всем. О сыне, который ждет меня дома, тайне, которую я храню и о том, что будет, когда он узнает правду.

— Я не та, кем ты меня считаешь, — говорю тихо, почти шепотом. — Я хуже. Намного хуже.

— Не верю.

— Зря. — Я качаю головой, и слезы все-таки выступают на глазах, но я моргаю быстро-быстро, прогоняя их прочь. — Ты просто не знаешь всего.

— Так расскажи. — Он протягивает руку и касается моей, просто кладет свою ладонь поверх моей, и тепло его обжигает, прожигает кожу, проникает в кровь, разливается по всему телу горячей волной. — Расскажи мне все. Я готов слушать и готов принять все, что ты скажешь.

— Не могу, — шепчу я, и голос мой срывается. — Не здесь и не сейчас.

— Хорошо. — Он кивает, и пальцы его сжимаются сильнее. — Тогда просто дай мне шанс. Один шанс, Ксения. Если через неделю ты скажешь, что между нами ничего нет, что я тебе не нужен, что ты хочешь, чтобы я ушел, я уйду навсегда. Исчезну из твоей жизни так же, как ты исчезла из моей. Но дай мне попробовать. Дай мне неделю, чтобы доказать, что мы можем быть вместе.

Я должна сказать нет. Должна встать, уйти, забрать свои вещи из отеля, улететь первым же рейсом в Москву и никогда не возвращаться. Должна защитить его от правды, которая разрушит его мир. Защитить себя от боли, которая будет, когда он узнает горькую правду.

— Хорошо, — слышу я свой голос, и он звучит откуда-то со стороны, будто говорит не я, а кто-то другой. — Неделя.

Он улыбается. По-настоящему и так светло, что на душе становится тепло и приятно. Сердце останавливается, а потом начинает биться с удвоенной силой.

— Спасибо, — говорит он, и в этом слове столько благодарности, столько надежды, столько всего, что я чувствую себя последней предательницей.

— Не за что, — отвечаю я, хотя знаю, что это неправда. Что есть за что. Что я только что дала ему надежду, которую, возможно, придется разбить.

Мы сидим еще час — говорим о всякой ерунде, о теннисе, о предстоящем турнире, о Мадриде, о том, какая погода будет завтра, о ресторанах, которые стоит посетить. Я рассказываю про свою академию, про детей, которых тренирую, про то, как это сложно и одновременно радостно — учить новое поколение. Он рассказывает про благотворительный фонд, который открыл для детей из бедных семей, про то, как хочет сделать теннис доступным для всех. Мы говорим осторожно, будто учимся ходить, будто заново знакомимся, и в каждой фразе, в каждой паузе чувствуется напряжение, которое висит между нами.

Когда мы расходимся по номерам, он провожает меня до лифта — идет рядом, близко, так близко, что я чувствую тепло его тела, и это тепло одновременно пугает и притягивает.

— Увидимся завтра? — спрашивает он, когда лифт приходит с тихим мелодичным звоном.

— Наверное, — отвечаю я, входя в кабину.

— Я приду на твой эфир, — говорит он, и в голосе его звучит непоколебимая решимость.

— С ума сошел? — Я оборачиваюсь, и в глазах моих, наверное, читается ужас. — Тебе же готовиться к матчу. У тебя игра через два дня.

— Успею. — Он улыбается той своей улыбкой, от которой подкашиваются колени. — Я быстро.

Лифт приехал, двери открылись, я вошла, нажала кнопку своего этажа. Он стоит в дверях, не давая им закрыться и смотрит на меня так долго и пристально, что хочется остановить время.

— Ксения, — говорит он тихо.

— Что?

— Я рад, что ты здесь. Правда, очень рад.

Я молчу. Просто смотрю на него, пытаясь запомнить каждую черточку, морщинку, каждый отблеск света в его глазах.

Он отпускает двери и лифт едет вверх.

Я прислоняюсь спиной к прохладной металлической стенке и выдыхаю. Впервые за три года выдыхаю по-настоящему, освобождая легкие от тяжести, которая давила все это время.

У меня есть неделя.

Неделя, чтобы решить, как сказать ему правду и чтобы понять, как жить дальше.

Я не хочу снова его потерять. Я, да и он, не сможем этого пережить. Но самое страшное я не знаю, что выберу в конце этой недели. Правду, которая разрушит все? Или ложь, которая спасет его, но убьет меня?

Лифт останавливается и двери медленно открываются. Я иду по длинному коридору к своему номеру и мысли путаются в голове, как теннисные мячи в корзине после тренировки.

Завтра начнется новая неделя с новой игрой.

И ставки в этой игре выше, чем в любом финале Большого шлема.