Глава 10

Глава 10

Я молчу, потому что не знаю, что сказать. Любые слова сейчас будут или ложью, или правдой, которая разрушит все. Официант приносит чай — фарфоровый чайничек с золотым ободком, прозрачную чашку, в которой плавает веточка мяты, и виски в тяжелом стакане, янтарный, обманчиво спокойный. Рауль ждет, не сводя с меня глаз. Он не отводит взгляда ни на секунду, и от этого давления хочется спрятаться, забиться в угол, исчезнуть.

— Я ушла из спорта, — говорю наконец, и голос мой звучит тихо, почти виновато.

— Знаю. — Он кивает, и в кивке этом — понимание и одновременно горечь. — Весь мир знает. Легендарный уход непобежденной. Пресса рыдала, болельщики плакали, тебе памятники ставили в каждой теннисной стране. — Он делает глоток виски и я вижу, как дергается кадык. — Но ты не попрощалась и ничего не объяснила. Просто исчезла для всех, включая меня. Как ты смогла на это решиться вообще?

— А что я должна была объяснить? — в голосе моем проскальзывают нотки отчаяния, которые я не могу сдержать. Последний вопрос я проигнорировала. Ответить я пока на него ему не могу.

— Не знаю. — Он ставит стакан на стол, и этот звонкий стук отдается эхом в моей груди. — Может, что та ночь для тебя что-то значила? Может, что ты вообще человек, а не машина по производству побед?

— Я не машина.

— А кто? — Теперь в его голосе звучит боль, настоящая, неподдельная, от которой у меня сжимается сердце. — Три года молчания. Три года, Ксения. Я искал тебя, писал, звонил. Ты сменила номер, заблокировала все соцсети, стерла все контакты. Как будто я умер для тебя. Как будто ничего не было.

— Рауль...

— Дай скажу. — Он поднимает руку, останавливая меня и голос его звучит твердо, хотя я вижу, как дрожит его пальцы на стакане. — Я тогда в Нью-Йорке думал, что схожу с ума. Проиграл тебе финал — ладно, бывает. Я проигрывал и раньше. Но потерять тебя, это было для меня просто невыносимо. Я не спал ночами, пересматривал записи, искал тебя в толпе болельщиков, ждал, что ты объявишься на каком-нибудь турнире. А ты просто исчезла. Растворилась будто тебя никогда не существовало.

У меня внутри все сжимается в тугой болезненный комок, который растет и растет, заполняя грудную клетку, мешая дышать, мешая думать, мешая оставаться спокойной.

— Прости, — шепчу я, и голос мой звучит глухо, как из бочки.

— Прости? — Он смотрит на меня недоверчиво, будто не может поверить, что я произнесла это слово. — Ты правда думаешь, что этого достаточно? Одного «прости» за три года ада? Я влюбился в тебя в ту ночь. Со мной такого раньше никогда не происходила. Я обрел тебя и тут же потерял. Ты хоть представляешь, какие чувства я испытывал утром?

— Нет. — Я качаю головой, и слезы подступают к горлу, но я глотаю их, запрещаю себе плакать. — Но у меня нет других слов.

Пауза повисает между нами — длинная, тяжелая, как мокрая простыня, которой накрывают с головой. В баре тихо играет саксофон, кто-то смеется за соседним столиком, а мы сидим и смотрим друг на друга, и в этом взгляде — все три года, все ночи без сна, вся боль, которую мы причинили друг другу.

— Зачем ты согласилась на кофе? — спрашивает он тихо, почти шепотом, и в голосе его столько боли и надежды одновременно, что у меня разрывается сердце. — Если не хочешь объяснять?

— Хочу. — Я сама не понимаю, что говорю, слова вырываются помимо воли, как вода из прорванной плотины. — Просто не знаю как. Не знаю, с чего начать. Не знаю, можно ли тебе говорить правду. Не знаю ничего, Рауль. Кроме того, что я устала. Устала бежать, прятаться и быть одна.

— Начни с главного. — Он смотрит на меня не отрываясь, и в глазах его столько тепла, столько нежности, столько того, чего я боялась все эти годы. — Та ночь... она что-то значила для тебя?

Я смотрю в его глаза — карие, с золотыми искрами, такие же, как тогда, три года назад, в номере нью-йоркского отеля, когда мир перестал существовать и остались только мы. И понимаю, что не могу врать. Не могу делать вид и прятаться за броней Ледяной Королевы. Не сейчас и только не с ним.

— Да, — говорю я, и голос мой дрожит, срывается, предательски выдает все, что я пыталась скрыть. — Значат и даже очень.

Он выдыхает шумно, облегченно, будто боялся другого ответа, будто три года ждал именно этих слов, и сейчас, услышав их, может наконец вздохнуть полной грудью.

— Тогда почему? — спрашивает он, и в голосе его уже не боль, а недоумение, искреннее, детское почти. — Почему ты ушла? Почему не позвонила? Не написала?

— Потому что я испугалась. — Я обхватываю чашку с чаем руками, грея похолодевшие пальцы и смотрю куда-то в сторону, на огни Мадрида за окном. — Чего? — переспрашивает он тихо.

— Тебя, себя и всего что происходило дальше со мной. — Я делаю глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями. — Ты не понимаешь, Рауль. Я всю жизнь строю карьеру. С детства, с пяти лет, когда меня впервые привели на корт. Я привыкла контролировать все. Каждый удар, каждый турнир, каждый шаг. А с тобой... с тобой я теряла контроль. Ты делал меня слабой и это страшно.

— Страшно, — повторяет он, и в голосе его появляется горькая усмешка. — А мне, думаешь, не страшно было? Когда ты ушла утром, даже не оглянувшись? Когда выиграла финал и смотрела сквозь меня, как сквозь пустое место? Когда исчезла на три года, не оставив даже надежды?

— Я не хотела сделать тебе больно, — говорю я, и это чистая правда.

— А что ты хотела? — Он снова наклоняется ближе и я чувствую запах виски и цитруса, такой знакомый, такой родной, от которого кружится голова. — Чего ты добивалась своим исчезновением?

Я молчу потому что не могу сказать правду. Не могу сказать, что хотела защитить его. Хотела, чтобы он жил своей жизнью, выигрывал свои турниры, встречался с кем хочет, был счастлив, не зная, что у него есть сын, о котором он все равно не смог бы забыть, потому что он такой же, как я, потому что он не умеет забывать. Хотела, чтобы он меня ненавидел, но был свободен.

— Ты что-то не договариваешь, — говорит Рауль тихо и в голосе его появляются нотки подозрения. — Я чувствую что что-то есть. Что-то важное, что ты скрываешь.