Глава 9

Глава 9

Номер у меня хороший, просторный, светлый, с панорамными окнами, за которыми раскинулся Мадрид во всей своей вечерней красе, золотисто-розовый в лучах заходящего солнца, с черепичными крышами, уходящими в бесконечность и где-то там, на горизонте, угадываются очертания стадиона, где через несколько дней начнутся игры, от которых будет зависеть не только мировой рейтинг, но и чьи-то судьбы. Большая кровать с белоснежным бельем, взбитым так старательно, что на нем хочется оставить автограф, фрукты в вазе от администрации — яблоки, груши, виноград, все настолько идеальное, будто нарисованное, и приветственная открытка с пожеланием приятного пребывания, подписанная от руки, что в современных отелях встречается все реже. Я бросаю чемодан прямо посреди комнаты, даже не потрудившись поставить его на подставку, достаю телефон и вижу сообщение от мамы — короткое видео, загрузившееся не сразу из-за испанского интернета, но когда оно наконец открывается, мир вокруг перестает существовать.

Матвей учит новое словосочетание.

Он сидит на полу в своей комнате, окруженный игрушками, сосредоточенный до смешного, с той серьезной морщинкой на лбу, которая так похожа на его отца, что у меня каждый раз перехватывает дыхание. Он смотрит в камеру телефона, которую держит мама, и говорит четко, старательно, выговаривая каждый звук: «Ма-ма я те-бя лю-блю». Губы складываются трубочкой, глаза сияют, и на заднем плане слышен голос моей мамы: «Умница, сыночек, а ну-ка еще разок!». И он повторяет, гордый собой, улыбаясь беззубым ртом, и у меня сердце тает, растекается по груди горячим воском, заполняя все те пустоты, которые образовались за годы одиночества.

— Сыночек, — шепчу я в трубку, прижимая телефон к груди, хотя он не слышит, не может слышать, потому что находится за тысячи километров отсюда, в Москве, в нашей квартире, где все пахнет им — детским кремом, кашей, счастьем. — Я скоро вернусь. Очень скоро. Мама тебя очень сильно любит.

Я смотрю видео снова. Потом еще раз и еще, пока глаза не начинают щипать от подступающих слез, но я запрещаю себе плакать — нельзя, нельзя раскисать, у меня впереди вечер, разговор и опасность, которая сидит в баре отеля и ждет меня, даже не подозревая, что у него есть сын, который только что научился говорить «мама я люблю тебя» так, что у меня разрывается сердце.

Я принимаю горячий душ, который обжигает почти до красноты мою кожу. Я пытаюсь смыть с себя усталость перелета, нервгые встречи, всю эту тяжесть, которая накопилась за день. Я стою под струями воды, закрыв глаза, и думаю о том, что будет через полчаса, когда мы сядем за столик в баре и я должна буду смотреть ему в глаза и врать. Или не врать, но тогда придется рассказывать правду, а правда эта такая огромная, такая страшная, такая неподъемная, что я не знаю, с какой стороны к ней подступиться.

Перебираю вещи. Что надеть? Чтобы не как «смотри, я стараюсь тебе понравиться», потому что это было бы унизительно и неправда, но и не как «мне все равно», потому что это тоже неправда, а врать себе я устала за эти три года смертельно. В итоге надеваю простое черное платье — без рукавов, чуть выше колена, облегающее ровно настолько, чтобы подчеркивать фигуру, но не делать вызова, легкий пиджак на плечи, минимум украшений, только тонкая цепочка с кулоном, которую я ношу не снимая, и часы, потому что без часов я как без рук. Смотрю на себя в зеркало, волосы высохли и лежат мягкими волнами, макияж почти незаметный, только тушь и блеск для губ, глаза смотрят спокойно, хотя внутри все дрожит.

Нормально, говорю я своему отражению. Ты справишься. Ты всегда справлялась и этот вечер не будет исключением.

Выхожу из номера в без пяти семь, ровно столько, чтобы не опоздать, но и не прийти слишком рано, не выдать своего нетерпения. Лифт едет вниз плавно, без рывков и я считаю этажи, стараясь успокоить дыхание, но сердце все равно колотится где-то в горле, мешая мне спокойно дышать.

Бар находится на первом этаже, скрытый от любопытных глаз тяжелыми бархатными портьерами темно-бордового цвета, которые приглушают звуки холла и создают ощущение отдельного мира, интимного и тайного. Внутри полумрак — мягкий, уютный, с теплыми желтыми огнями бра, отражающимися в полировке деревянных панелей, кожаные кресла, в которые хочется провалиться с головой, низкие столики и тихая музыка — джаз, саксофон, что-то тягучее и печальное, под стать моему настроению. Рауль уже сидит за столиком у окна, того самого панорамного окна, за которым медленно зажигаются огни Мадрида и город превращается в сверкающее море, уходящее за горизонт.

Увидев меня, он рывком встает, да так резко, будто его ударило током, и в этом движении столько неподдельной радости, что у меня на секунду перехватывает дыхание.

— Ты пунктуальная, — говорит он, и голос его звучит мягко, с той хрипотцой, которая всегда заставляла мое сердце биться чаще.

— Всегда такой была, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я помню. — Он отодвигает для меня тяжелый, кожаный стул с высокой спинкой и я сажусь, чувствуя, как его рука на долю секунды касается моего плеча, и это прикосновение обжигает даже сквозь ткань пиджака. — Заказать тебе чай?

— Давай.

Он делает знак официанту, молодому человеку в белоснежной рубашке и черном жилете, который материализуется у столика мгновенно, будто только и ждал сигнала. Рауль заказывает ромашковый чай для меня, не спрашивая, какой именно, просто зная, и виски для себя, двойной и безо льда. Потом поворачивается ко мне и смотрит долго, пристально, изучающе, так, что хочется поежиться под этим взглядом.

— Ты хорошо выглядишь, Ксения, — говорит он, и в голосе его нет ни капли лести, только констатация факта, от которой почему-то становится тепло.

— Ты тоже, — отвечаю я, и это чистая правда — в этом полумраке, с легкой небритостью, в простой белой рубашке, расстегнутой на верхнюю пуговицу, он выглядит так, что у любой женщины пересохло бы во рту.

— Мы так и будем говорить банальности? — усмехается он, и в усмешке этой слышится горечь. — Весь вечер?

— А что ты хочешь услышать?

— Правду. — Он наклоняется вперед, опираясь локтями на стол и я оказываюсь в плену его взгляда — карего, глубокого, с золотыми искрами, которые пляшут в отсветах барных огней. — Где ты была три года? Почему исчезла? Почему заблокировала меня после того сообщения? — Он делает паузу, и в тишине этой слышно, как стучит мое сердце. — Я то сообщение до сих пор храню. «Прощай». Одно слово и после всего, что между нами было.