Глава 8

Глава 8

— Слушай, — говорит он вдруг, и голос его звучит решительнее, тверже, будто он принял какое-то важное решение, перешагнул через внутренний барьер. — Может, выпьем кофе сегодня? Или чаю? Ты же пьешь чай, да? Ромашковый, с медом, перед матчами всегда пила, я помню.

Я улыбаюсь помимо воли, губы сами растягиваются в улыбку, и я не могу это контролировать, не могу спрятать и сделать каменное лицо. Он помнит. Черт возьми, он помнит, какой чай я пью. Через три года и бесконечность матчей, интервью, перелетов, через свои отношения с Кармен, о которых писали все газеты, через разрыв, боль и новую жизнь, он помнит, что я пила ромашковый чай перед играми.

— Пью, — отвечаю я тихо, почти шепотом. — Ничего не изменилось.

— Тогда сегодня вечером? — он смотрит на меня выжидающе, и в глазах его столько надежды, столько неуверенности, столько страха получить отказ, что у меня сердце сжимается в тугой комок. — Если ты не занята, конечно. Если есть время. Понимаю, у тебя подготовка, работа, может быть, другие планы...

Занята, должна сказать я. Я должна быть занята, у меня просмотр записей предстоящих матчей, у меня подготовка к эфиру, у меня звонок домой ровно в девять, потому что в это время Матвей уже просыпается и требует маму, у меня мама, которая будет волноваться, если я не позвоню, у меня миллион дел, расписанных по минутам, у меня вся жизнь, построенная заново, без него, вокруг него, но без него. Я должна сказать нет и это будет правильно. Это будет безопасно. Это сохранит ту хрупкую броню, которую я три года выстраивала вокруг себя и своего секрета.

— Хорошо, — говорю я. — Вечером.

Он улыбается широко, открыто, искренне, той улыбкой, которую я помню, которую люблю, которую ненавижу за то, что она до сих пор действует на меня безотказно как запрещенный прием. Улыбка у него теплая, настоящая, не для камер и не для прессы, от нее внутри все переворачивается, плавится и течет, как воск от свечи.

— В семь? — уточняет он, и голос его звучит мягко, почти нежно. — В том же баре, где ты любишь прятаться от всех? Помню, ты всегда говорила, что лучший бар тот, где нет теннисистов. В отеле такой есть, я проверил.

Я смеюсь коротко и удивленно, потому что он действительно помнит. Помнит мои привычки, мои слабости, мои маленькие секреты, которыми я делилась с ним той ночью, когда мы говорили обо всем на свете, кроме тенниса.

— В семь, — соглашаюсь я и в голосе моем, наверное, звучит слишком много тепла, слишком много нежности и того, что я должна была похоронить три года назад. — Я приду.

Я разворачиваюсь и иду к лифту, чувствуя его взгляд спиной — буквально физически ощущая, как он скользит по моим плечам, по волосам, по спине, по ногам, и от этого взгляда по коже бегут мурашки, а сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. В лифт я захожу почти вслепую, нажимаю кнопку своего этажа наугад, и только когда двери закрываются, отсекая меня от холла, от него и опасности, я прислоняюсь спиной к прохладной металлической стенке и закрываю глаза.

Что я делаю, проносится в голове паническая мысль. Что я, черт возьми, делаю?

Кофе. Просто кофе. Две чашки кофе в баре отеля, куда приходят десятки людей каждый вечер. Разговор ни о чем. Вежливое «как дела», «как жизнь», «как тренировки». Ничего особенного. Ничего страшного.

Я вру себе, и ложь эта такая прозрачная, такая жалкая, что хочется рассмеяться в голос.

Все страшно. Все. Начиная с того, как он на меня смотрел, и заканчивая тем, как мое сердце до сих пор не может успокоиться. Каждая секунда этого разговора, каждое слово, каждый взгляд — все это страшно, потому что разрушает ту стену, которую я строила три года. Потому что он снова рядом и что завтра он выйдет на корт, и я буду комментировать его игру, и весь мир будет смотреть на нас, и никто не будет знать, что у меня от его ударов замирает сердце совсем не по-спортивному. Потому что через несколько часов я сяду напротив него в баре и буду делать вид, что мы просто старые знакомые, случайно встретившиеся на турнире.

А он так и не узнает. Он не узнает, что у него есть сын.

Что каждое утро начинается с того, что маленький мальчик с его глазами прибегает ко мне в кровать и требует завтрак. Что по вечерам я включаю записи его матчей и Матвей тычет пальцем в экран и кричит «папа!», потому что я показала ему фотографии и сказала, что этот красивый дядя — великий теннисист, но не решилась сказать правду. Что я считаю годы, месяцы, дни до того момента, когда придется все рассказать, и боюсь этого момента так, как не боялась ни одного финала в своей жизни.

Лифт останавливается, двери открываются и я выхожу в длинный коридор с мягким ковром под ногами и тишиной, которая давит на уши. Иду к своему номеру, вставляю карточку в замок, захожу внутрь, падаю на огромную кровать лицом в подушку и позволяю себе наконец выдохнуть.

Через четыре часа у меня встреча с ним и я снова увижу его глаза, услышу его голос и почувствую до боли родной запах.

И я понятия не имею, как переживу этот вечер, не выдав себя, не разрыдавшись, не бросившись ему на шею с криком «у нас есть сын!».

Но выбора нет. Я Ледяная Королева и я справлюсь.

Я всегда справлялась и этот вечер не будет исключением для меня.