Глава 29

Глава 29

Самолет приземляется в Москве в три часа дня и я смотрю в иллюминатор на серое небо, низкие облака, на бескрайние поля за стеклом, и чувствую, как внутри все сжимается от предвкушения и страха.

Рядом Рауль. Он всю дорогу держал меня за руку, почти не отпуская. Сначала мы говорили — о всякой ерунде, о фильмах, о музыке, о том, какая еда в самолете была невыносимой, потом он уснул, уткнувшись носом мне в плечо, и я смотрела на его расслабленное лицо, на длинные ресницы, которые отбрасывают тени на щеки, и думала о том, что через несколько часов он впервые увидит своего сына.

Я думала об этом всю дорогу. Представляла, как откроется дверь, как Матвей выбежит в коридор, как увидит незнакомого мужчину рядом со мной. Что он скажет? Испугается? Обрадуется? Спрячется за мою спину, как делает всегда, когда видит чужих людей? А может, сразу поймет? Дети ведь чувствуют такие вещи.

Рауль просыпается, когда самолет начинает снижение. Протирает глаза, смотрит в окно, потом на меня.

— Прилетели?

— Почти.

— Страшно? — спрашивает он, и я слышу в его голосе то же самое, что чувствую сама. Он тоже боится. Мой сильный, уверенный, никогда не сдающийся Рауль — боится маленького двухлетнего мальчика.

— Очень, — признаюсь я.

Он берет меня за руку, подносит к губам, целует кончики пальцев.

— Мы справимся, — говорит он. — Мы команда, помнишь?

— Помню.

Самолет касается земли и я чувствую этот толчок всем телом. Обратного пути нет.

В зале прилета нас встречают вспышки камер. Я знала, что так будет, но реальность все равно невыносимо бьет по глазам. Журналисты, операторы, толпа — они ждали нас, караулили, знали, каким рейсом мы летим. Кто-то из них кричит мое имя, кто-то кричит Рауля, кто-то спрашивает про Матвея, и я сжимаю его руку, чувствуя, как он напрягается.

— Не отвечай, — шепчет он. — Ничего не говори. Просто иди за мной.

Он ведет меня через толпу и я вижу, как охрана расступается перед ним, как люди замолкают, когда он проходит мимо. Он высокий, широкоплечий, идет уверенно, не глядя по сторонам, и я чувствую себя в безопасности. Даже здесь, в этом аду из вспышек и криков.

Мы садимся в машину, и шум остается снаружи.

— Я заказал машину, — говорит Рауль. — Подумал, что тебе будет сложно вести самой.

— Спасибо, — киваю я. — Я не подумала об этом.

— Я за нас двоих подумал. — Он улыбается, но я вижу, что улыбка напряженная. — Как думаешь, нас уже ждут?

— Мама сказала, что будет дома с Матвеем. Она не повела его в сад сегодня. Подумала, что нам нужно побыть одним.

— Она права.

Машина едет по Москве, и я смотрю в окно на знакомые улицы, дома, на людей, идущих по своим делам. Обычная жизнь. А у меня сегодня день, который изменит все.

Рауль сжимает мою руку и я чувствую, как его ладонь вспотела от волнения.

— Ты дрожишь, — говорю я.

— Немного.

— Рауль Ортис дрожит перед встречей с двухлетним мальчиком.

— Это не просто мальчик, это мой сын. — Он смотрит на меня и в его глазах столько всего, что я теряюсь. — Я не видел его ни разу. Я не знаю, как он на меня посмотрит и что подумает обо мне. А вдруг он испугается? Вдруг заплачет? Вдруг не захочет ко мне подходить?

— Он не испугается.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты его отец. Дети чувствуют это. Они знают.

Он смотрит на меня и я вижу, как ему нужно в это верить.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю это, — говорю я твердо. — Я растила его одна и знаю его. Ему нужен отец и он ждал тебя эти два года. Он говорил про тебя, спрашивал, когда ты придешь. Он готов, Рауль. Он готов тебя принять.

Он закрывает глаза, и я вижу, как дрожат его ресницы.

— Спасибо, — шепчет он.

— Не за что.

Машина тормозит у моего дома. Я смотрю на знакомую дверь, на окна, за которыми сейчас, наверное, моя мама и наш сын, и чувствую, как сердце начинает биться быстрее.

— Мы приехали, — говорю.

Рауль смотрит на дом, затем на меня.

— Ты готова?

— Не знаю. — Я смотрю на дверь и чувствую, как страх заливает внутренности. — А ты?

— Тоже не знаю.

Мы сидим в машине, и никто из нас не выходит. Шофер терпеливо ждет. За окном начинается мелкий дождь и капли стекают по стеклу, размывая очертания знакомого двора.

— Знаешь, — говорю я, — когда я родила Матвея, я держала его на руках и думала: он самый красивый ребенок на свете. Самый и беззащитный. И я поклялась себе, что сделаю все, чтобы он был счастлив, а потом я поняла, что для счастья ему нужен ты. И я ненавидела себя за то, что не могу ему этого дать.

— Ксения...

— Дай договорить. — Я поворачиваюсь к нему. — Я хочу, чтобы ты знал: я не идеальная мать. Я совершила ошибку, огромную ошибку. Я лишила своего сына отца на два года. Я лишила тебя сына. И если ты захочешь меня за это ненавидеть, то я пойму.

— Я не хочу тебя ненавидеть, — говорит он тихо. — Я хочу, чтобы мы были семьей. Ненависть уничтожит меня изнутри. Поверь, это ни к чему хорошему не приведет.

— Ты уверен? Даже после всего?

— После всего я уверен больше, чем когда-либо. — Он берет мое лицо в ладони. — Ксения, посмотри на меня. Я люблю тебя. Я люблю нашего сына, хотя еще не видел его. И я сделаю все, чтобы вы были счастливы. Ты слышишь? Все.

Я киваю, потому что говорить не могу, горло перехватило.

— Пойдем? — спрашивает он.

— Пойдем.

Мы выходим из машины. Дождь моросит, холодный, мелкий, и я чувствую, как капли попадают на лицо, смешиваются со слезами, которые я даже не заметила, как потекли. Рауль берет меня за руку и мы идем к подъезду.

Лифт поднимается медленно. Слишком медленно. Я смотрю на цифры, которые меняются одна за другой и чувствую, как сердце колотится, готовое выпрыгнуть из грудной клетки.

— Ты как? — спрашивает Рауль.

— Нормально.

— Врешь.

— Немного.

Он усмехается, и я чувствую, как напряжение чуть-чуть отпускает.

Лифт останавливается и двери медленно открываются.

Мы выходим в коридор и я вижу нашу дверь. Обычная деревянная дверь, обитая коричневым дерматином, с маленькой ручкой и щеколдой. Я открывала ее тысячу раз. Но сейчас она кажется мне самой важной дверью в моей жизни.

Я достаю ключи. Руки дрожат так сильно, что я не могу попасть в замочную скважину.

— Дай я, — говорит Рауль тихо, забирает ключи, открывает дверь одним движением.

Я смотрю на него и мне кажется, что он дрожит не меньше меня.

Дверь открывается и я слышу голоса. Взволнованный мамин и голос Матвея — звонкий, быстрый, такой родной.

— Мама приехала! Бабушка, мама приехала!

Я слышу топот маленьких ног, и вот он выбегает в коридор — мой сын, мое сердце, моя жизнь. В синих штанишках, в футболке с динозавром, с растрепанными черными волосами и огромными глазами, в которых все небо.

— Мама! — кричит он и бросается ко мне.

Я опускаюсь на колени, обнимаю его, прижимаю к себе, чувствую его тепло, запах — молоко, детский шампунь, что-то сладкое, и слезы текут по моим щекам, и я не могу их остановить.

— Мама, ты плачешь? — Матвей отстраняется, смотрит на меня серьезно, нахмурив бровки. — Тебе больно?

— Нет, малыш. — Я вытираю слезы. — Я просто рада тебя видеть.

— Я тоже рада! — Он обнимает меня за шею, прижимается щекой к моей щеке, и я чувствую, как он улыбается. — Я скучал! Очень-очень!

— И я скучала, — шепчу я. — Очень-очень.

Рауль стоит позади. Я чувствую его, хотя и не вижу. Чувствую, как он замер и смотрит на сына впервые в жизни.

Матвей поднимает голову, замечает его, и я вижу, как его глаза расширяются. Он смотрит на Рауля, потом на меня, потом снова на Рауля.

— Мама, это кто?