Глава 30

Глава 30

Я сглатываю и беру себя в руки.

— Это... это твой папа, Матвей. Помнишь, я тебе говорила? Он приехал познакомиться с тобой.

Матвей смотрит на Рауля пристальным взглядом. Я чувствую, как сердце у меня на секунду замирает. Что он скажет? Что подумает? А вдруг испугается?

— Ты мой папа? — спрашивает Матвей.

Рауль опускается на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Я вижу, как дрожат его руки, как он пытается улыбнуться и как у него это плохо получается, потому что глаза полны слез.

— Да, — говорит он тихо. — Я твой папа.

— А почему ты не приходил раньше? — Матвей хмурится. — Все дети ходят с папами в парк, а я не ходил.

У меня сердце разрывается от этих слов. Я смотрю на Рауля и вижу, как ему больно. Как он сглатывает комок к горле и его глаза становятся мокрыми, как он борется с собой, чтобы не расплакаться.

— Потому что я не знал о тебе, — говорит он честно. — Я не знал, что у меня есть такой замечательный сын, но теперь я знаю. И я буду приходить к тебе каждый день. Если ты, конечно, захочешь.

Матвей смотрит на него и я вижу, как он обдумывает эти слова. Он такой серьезный в свои два года, мой мальчик. Всегда все обдумывает, прежде чем ответить.

— А ты умеешь играть в теннис? — спрашивает он вдруг.

Рауль улыбается, на этот раз по-настоящему и я вижу, как его лицо светлеет.

— Умею, — говорит он. — Я даже очень хорошо умею.

— Лучше, чем мама?

— Ну... — Рауль смотрит на меня, усмехается. — Мама тоже очень хорошо играет. Но я, может быть, чуть-чуть лучше.

— Неправда! — Матвей поворачивается ко мне. — Мама, он врет? Ты же чемпионка!

— Я чемпионка, — киваю я. — А твой папа чемпион. Так что мы с ним будем самой сильной командой.

Матвей смотрит на Рауля, и я вижу, как его глаза загораются.

— А ты меня научишь? Так, чтобы я тоже стал чемпионом?

— Научу, — говорит Рауль, и голос у него срывается. — Обязательно научу.

— А ты останешься? — Матвей подходит ближе, тянет руку к его лицу, трогает щетину. — У тебя колючки, как у ежика.

Рауль смеется и я слышу в этом смехе облегчение, счастье и любовь.

— Это щетина, — говорит он. — Я не брился сегодня. Я останусь, если вы с мамой этого захотите.

Матвей поворачивается ко мне.

— Мама, он может остаться?

Я смотрю на Рауля, на его мокрые глаза и дрожащие руки, на его улыбку, самую настоящую, самую светлую, какую я когда-либо видела.

— Может, — говорю я. — Он теперь будет с нами.

Матвей улыбается, берет Рауля за руку маленькой ладошкой, которая едва обхватывает его большой палец и тянет в комнату.

— Пойдем, я покажу тебе свои машинки! У меня есть красная, и синяя, и зеленая, и еще большая такая, с краном, бабушка подарила!

Рауль идет за ним, и я вижу, как он смотрит на эту маленькую руку в своей, как он сжимает губы, чтобы не расплакаться. Он весь светится от счастья.

Я остаюсь в коридоре, прислонившись к стене и чувствую, как ноги подкашиваются. Мама выходит из кухни, вытирает руки о фартук, смотрит на меня.

— Ну что? — спрашивает она тихо.

— Принял, — говорю я. — Сразу. Как будто всегда знал.

— Конечно, принял. — Мама подходит, обнимает меня. — Он же его отец. Кровину свою почувствовал. Дети они такие.

Я плачу, уткнувшись маме в плечо, и она гладит меня по голове, как в детстве.

— Все хорошо, Ксюша, — шепчет она. — Все теперь будет хорошо.

Из комнаты доносится голос Матвея — он что-то рассказывает Раулю про свои машинки, про динозавров, про то, как он учится играть в теннис. И голос Рауля — тихий, ласковый, отвечающий на каждое слово, задающий вопросы, смеющийся.

Я иду в комнату и останавливаюсь в дверях.

Они сидят на ковре, мой огромный испанец и мой маленький мальчик. Матвей показывает ему игрушки, объясняет, какая машина куда ездит, а Рауль слушает так внимательно, будто от этого зависит его жизнь. Он смотрит на сына и в его глазах столько любви, что у меня перехватывает дыхание.

— А это мой динозавр, — говорит Матвей, показывая зеленого тираннозавра. — Он кусается. Но он хороший, он только плохих кусает.

— А я хороший? — спрашивает Рауль.

Матвей смотрит на него серьезно, наклоняет голову.

— Ты мой папа, — говорит он. — Значит, хороший.

Рауль закрывает глаза и я вижу, как слеза скатывается по его щеке. Он не вытирает ее, не прячет. Пусть сын видит.

— Я буду самым хорошим папой на свете, — говорит он. — Обещаю.

Матвей кивает, совершенно серьезно и протягивает ему динозавра.

— Держи, он теперь твой. Мы будем вместе играть.

Рауль берет игрушку и я вижу, как его руки дрожат.

— Спасибо, сынок, — говорит он. — Это лучший подарок в моей жизни.

Я смотрю на них и чувствую, как сердце наполняется чем-то теплым, светлым, таким большим, что, кажется, сейчас разорвется. Почти три года я мечтала об этом моменте. А теперь он здесь.

Я сажусь на ковер рядом с ними, и Матвей прижимается ко мне с одной стороны, а Рауль обнимает меня с другой, и мы сидим так, втроем, среди разбросанных игрушек, под теплым светом лампы, и мне кажется, что это и есть счастье.

— Мама, — говорит Матвей, зевая. — А папа останется с нами навсегда?

Я смотрю на Рауля. Он смотрит на меня.

— Навсегда, — говорю я.

— Точно?

— Точно.

Матвей улыбается, закрывает глаза, прижимается ко мне теплым боком.

— Хорошо, — шепчет он. — А то я устал без папы.

Я обнимаю его крепче и чувствую, как Рауль кладет голову мне на плечо.

— Я тоже устал без вас, — шепчет он. — Очень.

Мы сидим так, пока Матвей не засыпает — прямо на ковре, среди машинок и динозавров, с зеленым тираннозавром в руке. Рауль осторожно берет его на руки и я вижу, как этот огромный мужчина, который выигрывал самые престижные турниры мира, играя с лучшими игроками планеты, держит маленького мальчика так бережно, будто тот сделан из хрусталя.

— Куда? — шепчет он.

— В его комнату. Я покажу.

Я веду его по коридору, открываю дверь в детскую. Здесь все как всегда — кроватка с балдахином, полка с книгами, на стене висят наклейки с животными, которые светятся в темноте. Рауль опускает Матвея на постель, поправляет одеяло и долго смотрит на него.

— Он спит, — шепчет он. — Как ангел.

— Он всегда так спит. — Я подхожу ближе и смотрю на сына. — С разбойничьей улыбкой, даже во сне.

Рауль берет меня за руку, ведет из комнаты, закрывает дверь.

В коридоре он прислоняется к стене и закрывает глаза.

— Ксения, — говорит он тихо. — Я сейчас... я не могу... там, внутри...

Он не может подобрать слов, и я понимаю. Понимаю, потому что сама чувствую то же самое.

— Я знаю, — говорю я. — Я знаю.