Глава 37

Глава 37

Дверь спальни закрывается за нами с тихим щелчком, и я чувствую, как напряжение последних дней — перелет, пресс-конференция, встреча с мамой, знакомство с Матвеем, начинает понемногу отпускать, оставляя после себя странную пустоту, которую может заполнить только он. Только его руки, губы и его тепло.

Мы стоим посреди комнаты, а я смотрю на него — на этого мужчину, который три года назад был моим соперником, а теперь стал моим миром. Он выглядит уставшим, под глазами темные круги, плечи чуть опущены, волосы растрепаны после того, как он провел рукой по голове, разглядывая Матвея в дверях детской. Но глаза у него светятся, и эта светящаяся радость делает его таким красивым, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты как? — спрашивает он, подходя ближе, и его голос звучит тихо, почти шепотом, будто он боится нарушить тишину, которая опустилась на квартиру вместе с глубокой ночью.

— Устала, — признаюсь я, и это правда, но не вся. Потому что усталость это только верхний слой, под которым бурлит что-то еще, что-то, что я три года прятала, замораживала, запирала на замок, а теперь оно вырывается наружу, и я не могу его остановить.

— Знаешь, — он берет меня за руку, переплетает наши пальцы, и я чувствую, какие у него горячие ладони, когда я увидел вас сегодня, Матвея в коридоре, а потом тебя на кухне с мамой, я подумал: вот оно. Вот мое место. Я искал его три года, и нашел.

Я смотрю на него и у меня сердце замирает от этих простых слов, в которых столько всего — и любовь, и благодарность, и надежда, и что-то еще, такое большое, что не помещается в груди.

— Рауль, — шепчу я, и больше ничего не могу сказать, потому что горло сдавило, а слова застревают где-то там, не выходя наружу.

Он подходит еще ближе, и я чувствую запах его парфюма — цитрус, дерево, что-то горькое и терпкое, и этот запах смешивается с запахом дождя, который все еще идет за окном, и запахом дома.

— Ксения, — говорит он, и в его голосе появляется что-то новое, что-то, что я слышала только однажды — в Нью-Йорке, в ту ночь, которая изменила все. — Я хочу тебя так, что не могу дышать.

Я поднимаю голову и смотрю в его глаза. Они темные, зрачки расширены, и в них плещется что-то такое, от чего у меня подкашиваются колени.

— Я тоже, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, чужим, низким голосом, который я сама в себе не узнаю. — Очень.

Он целует меня, и этот поцелуй не похож на те, что были раньше. Не нежный, не осторожный, не вопросительный. Он жадный, голодный, такой, будто он хочет проглотить меня целиком, забрать себе, сделать своей навсегда. Его руки сжимают мою талию, притягивают ближе, так близко, что я чувствую, как бьется его сердце — быстро, сильно, в такт моему.

Я запускаю пальцы в его волосы, они мягкие, шелковистые, и я сжимаю их, тяну, заставляя запрокинуть голову, и он стонет — тихо, сдавленно, и этот звук пронзает меня насквозь, разжигает огонь где-то внизу живота, и я чувствую, как тело наливается тяжестью, как дыхание сбивается, как мир сужается до его губ, его рук и дыхания.

— Я ждал этого, — шепчет он, отрываясь от моих губ, и я чувствую его дыхание на своей шее, горячее, прерывистое. — Три года ждал. Каждую ночь и каждую минуту.

Он целует мою шею, а я запрокидываю голову, закрываю глаза, потому что если буду смотреть на него, то точно потеряю сознание. Его губы скользят по коже, медленно, дразняще, оставляя за собой горячий, влажный след, и я чувствую, как каждый поцелуй отзывается где-то глубоко внутри, как маленькая вспышка, которая разгорается в большое пламя.

— Рауль, — шепчу я, и мой голос срывается, потому что я не могу больше ждать, не могу больше терпеть эту медленную пытку.

Он поднимает голову, смотрит на меня, и в его глазах — желание, такое сильное, что оно обжигает.

— Раздень меня, — говорю я, и это не просьба, это приказ, и он подчиняется.

Он стягивает с меня футболку, и я чувствую, как воздух комнаты касается моей кожи, и это прохладно, но мне жарко, очень жарко. Он смотрит на меня и я вижу, как его взгляд скользит по моим плечам, груди, животу, и в этом взгляде столько голода, что я чувствую себя желанной. Не Ледяной Королевой, не чемпионкой, не матерью, а простой и счастливой женщиной. Его женщиной.

— Боже, какая ты, — шепчет он, и его голос дрожит. — Ты даже не представляешь, какая ты.

Он наклоняется и целует мою грудь, и я выгибаюсь, хватаюсь за его плечи, потому что ноги меня не держат. Его горячие и влажные губы, и его язык, руки, которые гладят мою спину, спускаются ниже, сжимают ягодицы, притягивают к нему, и я чувствую его возбуждение через ткань джинсов, и это сводит меня с ума.

— Я хочу тебя, — шепчу я ему в ухо, и мои зубы смыкаются на его мочке, легонько, дразняще. — Прямо сейчас.

Он отстраняется, смотрит на меня, и я вижу, как его глаза темнеют еще больше.

— Сначала я хочу тебя раздеть, — говорит он, и в его голосе — обещание, от которого у меня все внутри сжимается. — Медленно. Чтобы запомнить каждую секунду.

Он опускается передо мной на колени, и это зрелище — он на коленях передо мной, этот великий теннисист, этот сильный мужчина — заставляет мое сердце биться еще быстрее. Он расстегивает мои джинсы, и я слышу звук молнии, и этот звук в тишине комнаты кажется оглушительным. Он стягивает джинсы медленно, очень медленно, и я вижу, как его руки дрожат, когда они касаются моих бедер, коленей, моих икр.

— Ты дрожишь, — шепчу я.

— Я всегда дрожу, когда рядом с тобой, — говорит он, поднимая голову. — Ты не замечала?

Я не замечала или замечала, но не придавала значения, пряча это за броней Ледяной Королевы.

— Рауль, — говорю я, и мой голос становится мягче. — Иди сюда.