Глава 34. Марк

Я сидел на скамье подсудимых в стеклянной кабине и рассматривал зал. Фигурная балюстрада спереди, сбоку два пристава в форме. Потолок высокий, усыпан точечными светильниками; между ними висели тяжёлые бронзовые люстры. Стены наполовину облицованы деревянными панелями, выше выкрашены в светло-бирюзовый цвет, по центру каждой секции — гипсовый барельеф. Прямо передо мной возвышалась кафедра судьи: три строгих кресла, герб России выделялся над спинкой центрального. По левую руку — стол гособвинителя. Прокурор уже разложил папки и кидал на меня суровые взгляды.

Мой адвокат сидел за столом неподалёку и перебирал бумаги с невозмутимым видом. Происходящее казалось сюрреалистичным. Как я докатился до такого? То, что казалось раньше нелепым, превратилось в реальность.

Несколько месяцев в СИЗО, борьба, надежда, отрицание происходящего и, наконец, принятие. Адвокат сказал, что наказания мне в любом случае не избежать. Поэтому отрицание вины только сыграет против меня. Главная задача — смягчить это наказание. Отягчающий фактор — моё иностранное происхождение. Но мы будем показывать, что я не хотел навредить стране, ведь сам живу в центре Москвы с женой и ребёнком.

Я познакомился с Давидом Келлером десять лет назад в Цюрихе, когда проходил стаж-курс по управлению строительными проектами. После лекций мы пару раз пили кофе, обменялись визитками и с тех пор виделись только виртуально: редкое общение и поздравления с праздниками, ничего больше.

Весной прошлого года Келлер внезапно написал в мессенджере: «Буду в Москве на два дня, обсудим интересный контракт, тебе может подойти». Я заинтересовался, так как давно хотел заниматься чем-то ещё, помимо работы в компании моего тестя. Договорились встретиться в ресторане отеля.

Келлер пришёл не один: с ним был пожилой человек, представившийся Георгом Мюллером, «консультантом по инфраструктуре». Они объяснили без витиеватости: «Наши заказчики собирают архив закрытых подземных схем Москвы. Тебе не придётся искать что-то новое, нужны копии актуальных планов — полная разводка туннелей, коммуникаций, резервных коллекторов в радиусе Кремля». Честно добавили: работа подпадает под российскую гостайну, поэтому и платят соответствующе — 1 000 000 € на счёт в UBS, траншами.

Почему им понадобился именно я, они сказали прямо: «Ты имеешь к этим схемам легальный доступ и швейцарский паспорт, а значит, при необходимости, сможешь выехать из страны без лишних вопросов». В тот день я сказал, что подумаю.

Я понимал, что это подсудное дело. Зачем рисковать тем, что у меня было? Только одна вещь заставила меня тогда засомневаться. Что, если согласиться и потом вместе со Стефанией и Авророй вернуться в Швейцарию с хорошими деньгами для старта? Тогда бы мы начали жить самостоятельно, вдали от её идеальной семьи. Я, конечно, не мог рассказать Стефании об этом предложении, но попросил переехать в Швейцарию. Она отказалась, и я закрыл для себя этот вопрос.

Только когда оказался на эмоциональном и финансовом дне, вспомнил про предложение Келлера снова. Я не хотел, чтобы Яна во мне разочаровалась. Она ждала от меня свершений. Я знал, что такая, как она, при желании может уйти к другому, даже с ребёнком на руках.

И вот я сижу в стеклянной будке, слушаю, как прокурор перечисляет «незаконную передачу сведений», и вспоминаю тот первый кофе с Келлером. Тот день был богат на встречи. Тогда я впервые заметил Яну за стойкой рецепции, но и подумать не мог, какую роль она сыграет в моей жизни.

Представить не мог, что окажусь в таком положении. Всё это — измены, двойная жизнь, риски раньше казались мне чем-то чужим. Примитивным. Я всегда был за семью. Даже во время ссор со Стефанией, даже когда она перегибала палку, я всё равно возвращался домой, ложился рядом, выполнял то, что считал своим мужским долгом.

Жена, дети, дело — у меня всё было по полочкам. Я не был тем, кто ищет интрижек.

Но с Яной всё случилось иначе. Не быстро, не с первого взгляда, а постепенно. Я ловил себя на том, что думаю о ней. Сначала убеждал себя, что это просто секс с красивой и соблазнительной девушкой. Но быстро понял, что меня тянет к ней, как к человеку, с которым мне почему-то легко. Без напряжения, без того постоянного чувства, что я кому-то что-то должен. С ней не нужно было быть «на уровне», не нужно было выстраивать позиции.

И вот в какой-то момент осознал — я не хочу отказываться. Не могу. Как будто весь мой прежний порядок трещит, но я не пытаюсь его чинить. Я хочу попробовать по-другому.

По словам Стефании, Яна оказалась охотницей, и я сначала сильно разочаровался, разозлился на себя и на неё. Только потом понял, что мне льстит быть «добычей» такой охотницы. Она могла выбрать кого-то получше, но выбрала меня.

Охота — это не всегда про жестокость. Иногда это про мастерство. Она умело подбирала ключи, и я сам ей открылся.

Я сидел за стеклом, чувствуя себя витриной собственного провала: каждый жест, каждый вздох — на виду у всех. Судья объявил вызов свидетеля, и двери распахнулись. Стефания, одетая в строгий брючный костюм, прошла за трибуну.

Прокурор обратился к ней:

— Свидетель, представьтесь.

— Строгонова Стефания Борисовна, — проговорила она уверенно.

Уже сменила двойную фамилию обратно на девичью, чтобы не быть запятнанной моей.

— Свидетель, в каких отношениях вы состояли с подсудимым? — прокурор поднял глаза поверх очков.

— Мы были женаты почти восемь лет. Развод оформлен восемь месяцев назад.

Говоря это, она едва заметно выдохнула — как будто окончательно отрезала тонкую нить между нами. Она смотрела прямо перед собой, не оборачиваясь.

— Вам было известно о контактах Линдта с иностранными гражданами, в частности с Давидом Келлером? — холодно поинтересовался Хохлов.

Стефания покачала головой, прядь волос скользнула по щеке.

— Нет. Он называл встречи «деловыми ужинами», без имён и деталей. Я не знала, кто эти люди.

Она отвечала громко и чётко, всем видом показывая, что она тут ни при чём.

— На вашей жилплощади находились какие-либо схемы или цифровые носители, касающиеся подземных коммуникаций Москвы? — прокурор сделал шаг ближе: в зале запахло нажимом.

— Ничего подобного, — в голосе прозвенела тоненькая струна обиды, которую она сразу подавила. — Марк никогда не приносил работу домой.

Я смотрел на эту женщину и думал, что она стала для меня совсем чужой. Или это я превратился в другого человека. Та жизнь осталась где-то в параллельной реальности.

— Правильно ли мы понимаем, что до ареста Линдта вы не знали о его участии в преступной схеме? — последовал заключительный вопрос.

Стефания потрясла головой и сказала:

— Я подозревала, что он занимается чем-то незаконным уже после развода. Слишком роскошную жизнь он стал вести. Но я и подумать не могла. Для меня это стало шоком. И… — на секунду её голос сорвался, но она выдохнула и выровняла интонацию, — и угрозой для репутации. Не только моей. Моего отца. Всей компании. Мы строили её сорок лет. Мы не можем позволить себе скандал, связанный с государственными секретами.

Да, теперь их компанию ждут непростые времена. Репутация всё равно подпорчена. Государственных заказов им не видать. До меня дошли слухи, что именно она первой начала копать под меня. Думаю, теперь жалеет. Их компанию замучили проверками, да и запятнали они себя связью со мной.

— Выражал ли подсудимый желание покинуть Россию?

— Да, он предлагал мне переехать в Швейцарию. Но я отказалась.

— Как он мотивировал это предложение?

Стефания помедлила.

— Сказал, что там мы были счастливее, чем здесь.

— Вопросов больше нет, — заключил прокурор.

Затем поднялся мой адвокат — Михаил Рыков.

— Стефания Борисовна, ответьте, пожалуйста, кто был инициатором развода?

Стефания стрельнула взглядом в адвоката:

— А какое это имеет отношение к делу?

— Это может судить о вашей предвзятости, — ответил Рыков.

Стефания взглянула на него свысока:

— Марк просто первым успел подать на развод. А так я тоже собиралась это сделать.

Я усмехнулся про себя. Стефания препятствовала разводу до последнего. Ей не нравилось, что я больше ей не принадлежу. Она же привыкла получать всё, чего захочет. Пыталась ограничить мои встречи с Авророй, разносила слухи, что я не плачу алименты. Но ведь я скрывал свои доходы и не мог официально платить много, поэтому просто оплачивал частный сад и покупал дочери необходимые вещи. Аврора никогда ни в чём не нуждалась. Только в глазах окружающих я был недобросовестным отцом. Успокаивало, что в моей новой семье меня ценят и уважают.

— Какую должность вы занимаете в компании «Элит Строй Групп»?

Стефания опустила глаза с недовольным видом:

— Раньше была директором по маркетингу.

— Вы ушли из компании?

— Да, — кивнула она.

Я удивился. Давно пора. Она там всё равно чисто для вида сидела.

— В чём причина вашего увольнения? — спросил Рыков. — Это как-то связано с тем случаем, который мы сейчас разбираем?

Стефания задрала подбородок в привычной для неё манере:

— Нет, не связано. Просто у меня поменялись интересы. Я открываю центр астрологии вместе с моим будущим мужем, — сказала она и, поправляя волосы, продемонстрировала мне кольцо с большим бриллиантом.

Думает, что меня это заденет. Но я мысленно пожалел её избранника.

— Стефания Борисовна, а ваш бывший муж когда-либо был замечен в антироссийских настроениях?

Стефания пожала плечами:

— Вроде бы нет. Но он скучал по Швейцарии.

— То есть он не был враждебно настроен? — Рыков задал этот вопрос громче.

— Нет.

— Вопросов больше не имею, — Рыков сел на своё место.

К кафедре подходили всё новые и новые свидетели, среди которых были и мои бывшие коллеги, и люди из ФСБ. Я в основном молчал. Возразить мне было нечего. Коллеги могли только подтвердить, что у меня был доступ к сейфу, где хранились документы, но больше ничего им известно не было.

Наконец прозвучала финальная речь прокурора, в которой он обвинял меня в «самом тяжком преступлении против Родины».

Настал черёд и моего адвоката. Михаил Рыков встал, бросил на меня быстрый взгляд и начал:

— Уважаемый суд, в этом процессе я не ставлю перед собой задачу отрицать вину моего подзащитного. Марк Линдт признал факт передачи информации, относящейся к категории сведений ограниченного доступа. Более того, он с самого начала сотрудничал со следствием. Мы просим оценить не только сам факт, но и контекст — то, кем является подсудимый, при каких обстоятельствах это произошло и каков реальный характер его поступка.

Марк Линдт не отрицает факт передачи информации. Он признал это и дал показания, подробно изложив все обстоятельства. Но перед нами не преднамеренное предательство, не многоходовая операция, не история завербованного агента. Он не связан с разведывательными структурами, не пользовался методами шифрования, не менял имени, не скрывался, не предпринимал попыток уничтожить улики или покинуть страну.

Он управленец. Работал в сфере строительства, на должности вице-президента крупной компании. Доступ к информации получил по линии внутренних служебных процессов. То, что он передал её третьим лицам, — это нарушение, да. Но это не профессиональная диверсия. Это разовый поступок, совершённый под влиянием личных обстоятельств, не носящий организованного или повторного характера.

Важно понимать, кто он. Он родился в Швейцарии, но его мать — гражданка России, артистка, в прошлом широко известная на эстраде. Он с детства говорит по-русски, ему знакомы культура, ценности, быт этой страны. В Москву он переехал более восьми лет назад в связи с браком. Жил здесь постоянно, участвовал в работе российской компании, здесь у него были близкие, семья, друзья.

Сейчас у него двое несовершеннолетних детей — оба живут в Москве. Один от первого брака, второй — совсем маленький, родился недавно. Он не просто связан с этой страной формально. Его жизнь здесь.

Теперь о мотивах. Этот поступок нельзя оправдать, но его можно и нужно понять. Это был страх за завтрашний день. Сложный развод, перемены в карьере, новая семья, рождение ребёнка — всё это наложилось одновременно. Человек, оказавшийся в уязвимом положении, принял решение, за которое теперь отвечает перед законом. Но он не ставил своей целью нанести ущерб стране. Он не осознавал всей тяжести последствий и признал, что виноват.

Прошу суд учесть признание вины, полное сотрудничество со следствием, отсутствие попыток сокрытия или бегства, отсутствие судимостей, тесную связь с жизнью в России и самое главное — наличие двоих детей, один из которых младенец, нуждающийся в отце.

Я прошу не об оправдании, а о справедливом наказании — соразмерном не только составу преступления, но и личности обвиняемого. Чтобы, отбыв положенное, он имел шанс вернуться — не к прежнему образу жизни, а к детям, к отцовским обязанностям, к семье, к честной попытке всё исправить. Спасибо.

В своей финальной речи я тоже сказал, что признаю вину, не оправдываюсь, но прошу рассматривать мой поступок как ошибку, а не предательство.

На оглашение приговора были приглашены журналисты. Я знал, что мои эмоции будут снимать крупным планом, поэтому стоял, как истукан, смотря перед собой, так, чтобы не выдать мимикой своих реальных чувств. Потому что, когда услышал: «пятнадцать лет колонии строгого режима и штраф одиннадцать миллионов», внутри всё оборвалось. Что станет с Яной? Моя младшая дочь будет расти и взрослеть без меня. Кем я стану, проведя пятнадцать лет в колонии? Голова разрывалась от вопросов, но с виду я держался.

Потом меня в наручниках увезли в СИЗО ждать этапа. Единственное, что мне было необходимо, как воздух, — увидеть Яну до отправки в колонию. Мой адвокат помог ей добиться свидания.

Я не знал, чего ждать от встречи. Мне было стыдно перед ней. Теперь её муж уголовник. Совсем не о такой жизни она мечтала. Знаю, что новость о том, что я сделал, о вероятном наказании стала для неё шоком и испытанием. Я специально не посвящал её в свои дела, чтоб не сделать соучастницей. Но она быстро взяла себя в руки: общалась с адвокатом, подбадривала на свиданиях в СИЗО и ни разу не осудила.

Меня привели в специально оборудованную комнату для встреч, в которой стояли только стол и две деревянные скамьи. Яна уже сидела там. Она выглядела всё так же прекрасно, не считая слегка припухших век. Я разозлился на себя в очередной раз, понимая, что причина её слёз — именно я.

— Марк, — она тут же схватила меня за руки. — Что можно сделать? Это же бред — пятнадцать лет!

У неё из глаз тут же потекли слёзы. Я тоже еле сдерживался.

— Прости, — проговорил я сокрушённо. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю! — она вытерла слёзы. — Я не смогу без тебя… не смогу. Найми других адвокатов! Сделай что-нибудь!

В её мелодичном голосе звучало отчаяние.

Я вздохнул:

— Это бесполезно. К тому же я признал вину. Единственная надежда — если меня потом обменяют на какого-нибудь русского агента, задержанного в Швейцарии. Но пока на это надеяться не стоит.

Мне хотелось сказать так много, но казалось, что все мои слова не имеют никакой силы.

— Я буду тебя ждать, — сказала Яна, будто пожирая меня взглядом.

Её слова подействовали на меня, как лекарство. Они разлились в душе, как нечто исцеляющее. Но я проговорил:

— Спасибо. Спасибо, что поддерживала всё это время. Но ты ещё молода. Тебе захочется человека рядом. К тому же претенденты точно появятся.

Яна вспыхнула и отдёрнула руки:

— Зачем ты так говоришь? Ты считаешь, что я не смогу тебя ждать? Что брошу человека, пошедшего ради меня на многое?

Я дотянулся до её руки, чтобы успокоить:

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Не хочу, чтоб ты приносила себя в жертву.

— Давай надеяться на лучшее, — сказала она уже более спокойно. — Что тебя и правда обменяют, и тогда мы переедем в Швейцарию втроём. Начнём всё сначала.

Я кивнул с горькой улыбкой. Её позитивный настрой часто спасал меня от уныния.

— У тебя ещё остались деньги? — спросил я.

На счетах ещё оставалось несколько миллионов, и к тому же она сможет продать мою машину.

— Да, — Яна кивнула. — Пока хватит. Но для меня главное, чтобы ты был с нами.

Она снова заплакала.

— Так жалко, что Эмилия тебя совсем не запомнит.

— В колонии можно добиться свидания. И даже с ребёнком.

На одну секунду в её глазах загорелось сомнение. Не к таким свиданиям она привыкла. Но потом улыбнулась:

— Это хорошо. Мы будем приезжать к тебе так часто, как только можно.

Я посмотрел на неё с нежностью:

— Хоть я и совершил много ошибок, но в одном точно уверен: я сделал правильный выбор, когда остался с тобой.