Глава 67

Наши дни

Руслан

Четыре дня спустя…

— Руслан Робертович, приехали… — тактично откашливается Боря.

Тряхнув головой, я разгоняю блуждающие в голове воспоминания.

От них на время в ушах образовался вакуум. В ушах и вокруг меня. Будто я минут на двадцать остался один во вселенной. Так лучше, если нужно “побыть одному”. Выключиться на время, чтобы не перегреться. Ощущение соответствует состоянию моей души, если она у меня есть, но сейчас мне так даже лучше. Одному.

— Я скоро, — говорю Боре, толкая пассажирскую дверь.

Яркое утреннее солнце бьет по глазам.

Щурюсь, и это движение мышц отдается стуком в висках.

Снова трясу головой, чтобы избавиться от этой навязчивой боли.

У дома моих “родственников”, напротив каменного забора, вижу “ауди” Романова. Четыре дня назад я принял от него звонок с вопросом “что у вас там, твою мать, происходит?!”, и мое настроение было заряжено достаточным минусом, чтобы дать ему необыкновенно исчерпывающий ответ. Я сказал, что он знал бы больше, если бы звонил своей сестре чаще, чем раз в два месяца. Насколько я понял, его это задело, но разбираться с внутренними проблемами я предложил ему самостоятельно.

Калитка во двор не заперта.

Прохожу через двор, глядя на кирпичную плитку под своими ногами.

Сухая и теплая погода последних дней добила последний снег, но я замечаю это только сейчас. Что в городе сменилось время года. Не календарно, а по факту, но весенний воздух ощущаю без реакций. Реакции у меня в последние дни атрофировались. Двигаюсь я тоже почти на автомате. И живу тоже. Херня, которую не могу себе позволить, потому что, войдя в дом, вижу угрюмое сонное лицо Мишани.

— Па… — сидя на стуле у входной двери, он клюет носом и натягивает на ногу ботинок. — Я уже поел…

Я вижу его впервые за эти дни, но раньше прийти не мог. Ищу на детском лице признаки обиды, но вижу только сосредоточенность, с которой он завязывает себе шнурки.

Из кухни вылетает его бабушка. Вскользь отмечаю, что она более растрепанная, чем обычно, и в целом немного помятая. За ней появляется Романов, пряча руки в карманах джинсов.

— Давай, одевайся, — говорю сыну, снимая с вешалки его куртку.

— Доброе утро, — Галина Владимировна смотрит на меня волком.

— Доброе, — протягиваю сыну куртку.

Все новости я транслирую сюда через шурина. В основном промежуточные, чтобы не перегружать им всем мозги. И себе тоже.

Миша путается в рукаве.

Придерживаю куртку за капюшон, помогая ему найти “дырку”. Через заднюю дверь на противоположном конце коридора в дом заходит тесть. У него в руке свернутая газета, очевидно свежая местная пресса, на лице хмурая задумчивость.

— Здравствуй, Руслан, — кивает мне оттуда.

Отвечаю ему рассеянным кивком.

— Руслан, послушай, — начинает его супруга. — Я не понимаю, почему Миша не может остаться здесь, у нас. Ты занят целый день. Зачем дергать ребенка?

— Он поедет со мной, — отвечаю ей.

— Но он же не может до ночи сидеть в детском саду…

— Он не будет там сидеть.

— А кто за ним присмотрит?

— Побудет со мной в мэрии, — отвечаю ей.

— В мэрии?! — восклицает. — У меня отпуск, у Андрея Михалыча свободного времени тоже хватает, Миша может остаться у нас…

Не имея желания продолжать этот бессмысленный спор, повторяю:

— Он поедет со мной.

— Но зачем это нужно? — продолжаю слушать я. — Неизвестно, когда Оля…

Посылаю очень говорящий взгляд, намекая на то, что ей стоит очень серьезно фильтровать свои слова, потому что Миша впитывает каждое из них, а у меня нет желания пугать его больше, чем он уже испугался за эти дни.

— Мы не знаем, как долго все это продлится… — меняет она формулировку. — Всем будет спокойнее, если ребенок будет у нас.

Внутри меня уже несколько дней взведенная пружина.

Мое терпение натягивается на предел своих границ, но даже на этом пределе я объясняю ей обстоятельно:

— У моего сына есть дом, и он поедет домой. Со мной. Со всем остальным мы разберемся. Если нужно, найдем няню.

— Няню?! У него есть бабушка и дед, зачем ему няня?! Что за блажь такая? Я и Оле говорила, что ребенком должна заниматься мать, а не няня! Я думаю о ребенке. Я хочу как лучше…

— Мне сейчас абсолютно похер на то, чего хотите вы, — знакомлю ее с реальным положением вещей.

— Рус… — напрягается Романов.

Его мать прикрывает рукой рот, Миша лепечет “ты ругаешься…”.

Я не смотрю на своего тестя, смотрю только на его жену и разъясняю:

— Я от близких жду понимания и поддержки. Понимания и поддержки, — смотрю в ее вспыхнувшее лицо. — Если вам нужны здоровые семейные отношения между нами, научитесь слышать кого-то, кроме себя, иначе разговаривать нам будет не о чем.

Романов проводит рукой по лицу и бормочет:

— Заебись.

Забираю с комода Мишанин рюкзак и отдаю ему шапку, которую он быстро надевает, переводя круглые глаза с меня, на остальных.

— Спасибо, что присмотрели, — в гробовой тишине протягиваю сыну руку. — Пошли.

Выходим из дома все в той же тишине.

Ладонь сына в моей маленькая и теплая.

Это успокаивает.

Звук его бодрых шагов рядом — тоже.

Он молчит, когда выходим за ворота. И когда помогаю ему забраться в детское кресло. Боковым зрением вижу, что из калитки выходит его дядя.

Захлопываю дверь, поворачиваясь к нему.

— Нового ничего? — спрашивает, положив руки на пояс.

— Со вчерашнего вечера ничего.

— Это вроде хорошо. Нет?

— Да… — смотрю в даль, щурясь.

Мы разговаривали вчера вечером, и я рассказал о последних новостях.

У нас улучшения. Они прогрессируют. Но даже сейчас я не могу расслабиться. Я скован изнутри, заморожен.

— Ты когда спал в последний раз? — слышу я тихий, слегка напряженный вопрос.

— Ночью, — отвечаю ему.

— Что-то не похоже.

— Я в норме.

— Пф-ф-ф… — он проводит по волосам рукой. — Я тебя понимаю и поддерживаю, если че, — сообщает. — Если что-то нужно, позвони, я помогу, чем смогу.

— Спасибо, — говорю ему.

— Рус… — кладет мне на плечо руку. — Все хорошо будет.

Киваю, и он убирает руку.

Любимый вопрос сына в эти дни, “когда мама вернется?”, и он задает его, как только я сажусь в машину. Я знаю, что оберегать детскую психику нужно без перегибов, чтобы окружающая действительность не стала для него полной неожиданностью, но на собственном ребенке мне экономить не хочется. Мне хочется защитить его от дерьма. Чтобы оно вообще его никогда не касалось, но врать ему не стоит.

— Пока не знаю, — отвечаю на его вопрос, пока Боря везет нас в детский сад.

— А когда к ней можно будет прийти? — ковыряет он какого-то пластикового человечка. — Я соскучился…

— Потерпи, — прошу его. — Скоро сходим.

— Честно? — поднимает на меня свои серьезные глаза.

Я вижу в них Олю.

Ее манеру, которую ни с чем не спутать.

И это легкий удар под дых, потому что я, блять, тоже соскучился.

— Да, — отвечаю сыну. — Честно…

Мишаня кивает, хмуро рассматривая свою игрушку.

Он был в лютой истерике, когда узнал, что Оля в больнице. Результат того, что родители моей жены обращаются со словами небрежно даже там, где нужно хотя бы на пять сотых включить мозги и быть аккуратнее.

Откинув на сидушку голову и прикрыв глаза, чувствую, как на секунду с висков слетает тяжесть.

Я задвинул работу в такой дальний ящик, что с трудом могу вспомнить, на чем вообще закончил четыре дня назад. Я отказался от всех командировок на ближайшие две недели. Не участвовал ни в одном комитете. Проигнорировал пятьдесят процентов звонков. Я появлялся в своем кабинете только для того, чтобы подписать документы и разгрестись с текучкой, которая накапливается, как снежный ком, но меня это не парит. Я просто переложил свою работу на заместителей, и уверен, скоро это ружье выстрелит, но мне и на это плевать.

Забросив Мишу в сад, еду в мэрию, начиная рабочий день на час позже положенного.

Лоб моего секретаря прорезает складка, когда я появляюсь в собственной приемной.

— Краше в гроб кладут… — бормочет, следуя за мной.

— Сделай кофе, — прошу ее, усаживаясь за стол.

Тру пальцами переносицу, глядя на лежащую передо мной стопку документов для подписания.

Принимаю входящий от главврача теперь уже горячо любимой мною больницы.

— Да? — говорю в трубку.

— Доброе утро, — здоровается Филимонов. — Ну что ж, проснулась наша красавица, — сообщает он.

Сжимаю пальцы в кулак, поднося его к губам и чувствуя, как внутри лопается пузырь напряжения, от которого четыре дня мне в глотку не лезло ни хера, кроме кофе.

— Еду… — сбрасываю вызов и встаю со стула, оттолкнув его от себя.

Он сам встречает меня в отделении.

Протягивает халат, со словами:

— Пять минут, не больше.

Киваю.

Надеваю бахилы и позволяю медсестре реанимации обработать свои руки антисептиком.

Автопилот, на котором я функционировал все это время отключается только тогда, когда вхожу в палату и вижу повернутое ко мне пепельно-бледное лицо.

Вокруг кровати куча аппаратуры. У Оли в вене иголка.

Она просыпалась пару раз до этого, но я тупо не успел эти пробуждения застать.

Я даже не понимаю, в курсе ли она, где находится.

Ее глаза медленно моргают, глядя на меня. Веки тяжелые, будто с минуты на минуту она снова отключится.

Придвинув к кровати стул, хриплю:

— Привет…

Она дергает рукой, собираясь ее поднять, но на эту простую манипуляцию у нее не хватает сил.

Ловлю ее ладонь и целую центр, прикрыв на момент глаза.

Оля перебирает пальцами, накрывая ладонью мою щеку.

Накрываю ее ладонь своей, наслаждаясь этой лаской, от которой из горла вырывается тихий хрип.

— Чернышов… ты на кого похож? — спрашивает Оля.

В ответ я издаю невнятный смешок.

Ее голос дико хриплый, брови хмурятся. Глаза плавают по моему лицу. Пальцы гладят мой заросший четырехдневной щетиной подбородок.

Бледность ее лица меня пугает, но она пройдет.

— Я в норме… — глотаю слюну, чувствуя, как горло на секунду свело спазмом.

Она мне не верит.

Гладит пальцем мою губу.

Я его прикусываю.

— Где Миша?

— Со мной, — округляю я.

Я снова целую ее ладонь, наблюдая за тем, как в ее расширенных зрачках отражается солнечный свет, который льется из окна.

Не знаю, смогу ли когда-нибудь рассказать, как сильно я обосрался.

Как у нее падало давление и снижался сердечный ритм. Как пялился в пустое окно той подсобки, встречая рассвет вместе с падением ее показателей. Как боялся того, что это не прекратится. Каждую гребаную минуту. Как сидел тут, рядом с ней, в ожидании, что она откроет глаза, и уходил, так и не дождавшись. Как готовил для нее транспортировку в столичную клинику на случай, если придется. На всякий случай…

— Передай ему привет… — просит она.

— Передам…

Тихий стук в дверь воспринимаю как требование покинуть помещение.

Не торопясь отпускать ее руку, говорю:

— Заеду вечером.

— Не надо… — говорит еле слышно. — Лучше поспи… ладно?

Втянув в себя воздух, киваю.

Когда дохожу до двери, ее собственные глаза уже закрыты, а за дверью в меня резко начинает возвращаться жизнь.

Я понимаю, что голодный. Мне нужно в душ. Нужно поспать.

Простые вещи, которые без нее мне нихрена не давались.