Глава 68

Наши дни

Руслан

— Пап, а сколько тебе лет?

— Тридцать два, — открываю дверь барбершопа и пропускаю Мишаню вперед.

В его руке маленький рожок мороженого, которое он аккуратно слизывает, следуя за мной по пятам.

Мой возраст он переваривает молча, что-то соображая в своей голове.

— Доедай, — велю ему, снимая свое пальто и вешая его на вешалку.

— Я больше не хочу, — протягивает мне рожок.

Его пальцы липкие.

— Блин… — бросаю мороженое в мусорное ведро. — Погоди…

Он растопыривает пальцы, помогая мне обтереть их влажной салфеткой, которую достаю из коробки на столике при входе.

— Мама будет ругаться… — кивает на маленькое пятно у себя на куртке.

— Прорвемся… — бормочу.

Затираю куртку, решая, что это не критично.

Все не критично.

Последнюю неделю границы критичного и некритичного размазались и сместились. Сделали меня невосприимчивым к некоторым вещам, и очень восприимчивым к другим.

— Что хотите? — спрашивает у сына стилист, когда тот забирается на кресло перед зеркалом.

Сажусь на соседнее, протирая руками лицо.

У сына лохматая шевелюра, сам я выгляжу чуть менее бардачно, но сегодня нам нужно привести себя в порядок.

— Хочу как у папы, — объявляет Миша.

Парень, который с ним работает, копирует мою стрижку, и от этого нахожу дофига забавного в самых простых вещах.

Двадцать четыре на семь делить свою жизнь с сыном — переворот всего моего распорядка, но я уже давно на него забил. У меня уже есть китайское предупреждение от начальника, второе наверняка будет фатальным, но я делаю свой выбор, игнорируя последствия.

Через сорок минут покидаем салон с одинаковыми стрижками.

Весна пришла резко, и мы не успели забрать из Олиной квартиры легкую одежду сына. На свой страх и риск разрешаю ему не застегивать куртку, когда выходим на улицу.

Мишаня нетерпеливо смотрит в окно, болтая ногами в автомобильном детском кресле, пока Боря везет нас по городу.

У цветочного магазина прошу Мишу остаться в машине. Надя заказала букет еще вчера. Глядя на цветы, нахожу их красивыми и достаточно тяжелыми, чтобы сыну было проблематично тащить их самому, когда оказываемся в длинном больничном коридоре.

Он не издает ни звука, но я вижу, как его колбасит от желания потдать себе ускорение.

— Не шуми, — предупреждаю, подводя его к палате. — У мамы голова болит.

Кивает, глядя на все вокруг круглыми глазами.

Передаю сыну букет и открываю дверь, в которую он проходит все с такими же круглыми глазами и практически на цыпочках.

Олю перевели из реанимации в обычную палату вчера, но для масштабного приема посетителей она не в ресурсе, поэтому я попросил ее семью пока не приезжать. Именно поэтому для меня становится открытием то, что на стуле у кровати сидит старый знакомый.

Хирург-травматолог Тхапсаев.

Они ведут размеренную тихую беседу, насколько я понимаю, и эта идиллия вызывает во мне резкий приступ тупой ревности.

Вены омывает тестостероном, и я вдруг понимаю, что достаточно дремуч, ибо не хочу видеть этого мужика рядом с ней больше никогда. Я не хочу видеть его, зная, что он, вполне возможно, касался ее, как мужик. Ласкал и, возможно, ей с ним было хорошо.

Я никогда не смогу спросить ее об этом. Я не должен об этом спрашивать.

Это отголосок нашей жизни. Результат наших решений и поступков, который не исправить и с которым придется примириться. И мне, и ей.

Но это не меняет того, что я ревную. И никакая логика не сможет заткнуть мой внутренний фонтан. Каким бы цивилизованным я не был, это не поддается контролю.

Мужик не станет интересоваться здоровьем женщины просто так. Он здесь, потому что моя женщина оставила неизгладимый след в его памяти, а не потому что они остались друзьями.

Она это умеет.

— Мам…

Оля приподнимается на кровати, глядя на нас с Мишаней.

Топот его ног по полу заполняет возникшую в комнате тишину.

Тхапсаев быстро встает и отходит в сторону, кладя руки в карманы белого халата.

Это отлично. Жать ему руку я бы не стал, отлично, что он это понимает.

— Добрый день, — опускаю на стол пакет с продуктами.

— Добрый, — посетитель почесывает затылок с легкой вежливой улыбкой на губах.

Хочу, чтобы он отсюда убрался. И желательно с концами.

Бросаю взгляд на постель, где Оля улыбается, ероша свежеподстриженную челку нашего сына. Прижимает к себе букет, который Мишаня водрузил на кровать рядом с ней, и смотрит на меня, чуть прикусив губу.

— Кхм… что ж, не буду мешать, — объявляет ее друг. — Если могу чем-нибудь помочь, обращайся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Кривовато улыбаюсь, глядя на пакет перед собой.

— Спасибо, — шелестит Оля.

— Выздоравливай, — кивает он и направляется к двери.

Сажусь на стул, заняв его место, и упираю в колени локти.

Пока Мишаня излагает тонкости нашего быта, я общаюсь с его матерью без слов.

Пока она изучает меня, молча изучаю ее в ответ.

Глаза у нее кажутся огромными, движения замедленные. На ней пижама, которую привез сюда несколько дней назад. Синяя футболка и клетчатые штаны. Волосы собраны в косу.

— Хочешь, я тебе почищу апельсин? — лепечет Миша.

— Хочу…

— Сейчас… — срывается с места, направляясь к пакету.

Шуршит им за моей спиной, копошась и продолжая вещать.

— Как у вас дела? — тихо спрашивает Оля.

Посмотрев на свои туфли, секунду думаю о том, как ответить на этот вопрос.

Мою жизнь будто перепрошили. В ней осталось только два центральных элемента, и оба они находятся в этой комнате.

— Без тебя как-то херово, — констатирую ей.

Обведя языком сухие губы, она бормочет:

— А по-моему, парикмахер у вас классный…