19
Я лежала на руке мужа и задумчиво выводила узоры на его мокрой груди.
Меня удивляло даже не то, что я вдруг влюбилась в собственного мужа, меня поражало ощущение единства. Странное, необычное чувство, что я не одна, и мы не рядом, мы — вместе.
Мы пара, причём чертовски красивая. Мы — целое, связанное не кольцами — телами, дыханием, чувствами. Мы семья: куда он — туда и я.
Мы больше, чем каждый из нас по отдельности.
— Ты сказала, что вернулась ради меня, — напомнил Тимур.
Я улыбнулась. Да, я бы тоже хотела это услышать. И не устану слушать никогда, что дорога ему, важна, нужна, но сейчас моя очередь.
— Ройтман сказал, ты ищешь архив.
— Так Ройтман знал где ты? — повернулась его голова в мою сторону.
— Да, ему ничего не стоило меня найти. Я плохо спрятала концы, засветилась в сети. Он рассказал мне про досье, и я испугалась, раз ты его ищешь, значит, у тебя из-за него неприятности.
— Что ещё он тебе рассказал про досье?
— Ничего. Боюсь, он хотел выведать эту информацию у меня. Что и на кого там есть. А может, ему был нужен только один файл — файл матери.
— И что ты ему рассказала? — так сильно билось его сердце, что я его слышала, даже подняв голову.
— Ничего. Я его не открывала. Только тот файл, где были фамилии.
Рахманов кивнул, безоговорочно мне веря.
— Откуда у тебя архив? Ты ведь никогда не работал с этими людьми, — спросила я.
— У меня был наставник. Старый матёрый адвокат, который учил меня разным полезным вещам, мудрым, важным. Например, что люди понимают только одно — силу. Будь сильнее, даже когда проигрываешь, и ты не проиграешь. Это он кропотливо, годами собирал информацию. Что-то там наверняка давно и безнадёжно устарело, незаконные сделки, что уже давно не имеют силы, серая бухгалтерия, что утратила актуальность ещё в прошлом веке. Но что-то, безусловно, не состарится и через десять, и через двадцать лет. О его досье ходили легенды. Его боялись. Его искали. За него предлагали баснословные деньги. Но его реальная ценность, боюсь, сильно преувеличена.
Я усмехнулась.
— В кинематографе есть такое понятие, называется Мак-Гаффин. Это, по сути, ничто, какая-нибудь глупость: вещь, документ, план, формула, содержимое бутылки, но в фильме это нечто, что имеет особую ценность. Например, туфелька, потерянная Золушкой, без которой принц никак не смог бы её найти. Или горошина, с помощью которой выяснили, что нищенка — настоящая принцесса. Так и твой архив не столько ценен сам по себе, сколько ценна тайна, что вокруг него витает. Ведь он ключ, что открывает все двери, клинок, которым можно сразить любого врага.
— И ты ещё называешь себя глупой? — улыбнулся Рахманов. — Я очень тронут, что ты обо мне волновалась, но уверяю тебя, мне ничто и никто не грозит. И тебе тоже. Но пусть нас боятся, ведь, если что, я всегда могу пусть его в ход, — поцеловал он меня и поднялся. — Я не знаю, как ты, но я бы уже что-нибудь поел.
— Тимур, — смотрела я, как он одевается. — Можно я спрошу?
— Почему нет?
— Это то, о чём ты не захочешь говорить.
— Ну тогда начни, а я подумаю, отвечать ли.
— Ты, правда, никогда мне с ней не изменял?
— Может, тебе спросить об этом Камилу? Вы вроде всегда были друг с другом честны?
Я не могла не заметить булавку, но он имел на неё право.
— Хочу услышать это от тебя.
— Думаю, я просто мешал ей женить на тебе Марка. Она предлагала мне развестись, но я отказался. И она пошла другим путём. Отдать ей должное, очень изобретательным.
— Я слышала, ты ответил, что развод тебе невыгоден.
— Чёрт побери, Марианна! А что ещё я должен был ей сказать? Что я не хочу разводиться, потому что люблю свою жену?
— Я думала, это значит, что тебе выгоднее от меня избавиться.
— Поэтому ты и сбежала? — покачал он головой. Сел на кровать. Погладил меня по щеке. — Мой глупый маленький сорнячок. Это значит, что я хочу остаться с тобой. Хочу, чтобы у нас были нормальные, здоровые, настоящие отношения. Дети. Будущее. Вот и всё, что я имел в виду.
— Я буду… — задумалась я, что бы съела на ужин, когда он остановился в дверях. — А ладно, на твой вкус. Ты всегда лучше знаешь, чего я хочу.
Десять месяцев спустя…
— Простите, где я могу… — окликнула я женщину.
Она что-то говорила строителям, что заканчивали отделку дома.
Повернулась, придерживая живот.
Тамара?!
Я плохо разбиралась в сроках беременности, но её тянул месяцев на восемь, а может, уже на все девять, мне даже вспомнилось слово, что, наверное, соответствовало сроку — на сносях.
— Да. Простите, — подошла она, глядя то на меня, то на Тимура, что стоял у меня за спиной. — Что вы сказали?
— Я спросила, где мы можем разгрузить батут.
— А, вы из доставки? Странно, но муж не говорил, что должны ещё что-то привезти.
— Это подарок, — ответила я.
— Да, а от кого?
— А это важно?
— Не знаю, но, конечно, я передам, — она снова посмотрела на Рахманова, потом на меня. — Мы нигде раньше не встречались?
— Вряд ли, — покачала я головой. — Но я раньше снималась в порнофильмах.
Её лицо надо было видеть. И Рахманов едва сдержал смех. Даже отвернулся.
— В общем, это люди, которые его разгрузят и соберут, — показала я. Позади нас стояла грузовая машина. — Хорошего дня!
И уже почти ушла, но откуда-то выбежала Дуся.
Замерла в нерешительности, а потом всё же бросилась ко мне с радостным лаем.
— Привет, привет, моя хорошая, — тискала я собаку, вытирая слёзы. — Как же я по тебе соскучилась. Как ты? Хорошо? Правда, хорошо?
— Ой, не знаю, что делать с этим зверем, — нарочито прогундосила Тамара, вытирая нос. — У меня на неё такая аллергия. А когда маленький родится, даже не знаю, что буду делать. Она такая непоседливая. Кыш! Пошла отсюда, — отогнала она собаку.
Дуся послушно отошла. Нехотя, но попятилась, глядя на меня огромными карими глазами, боясь даже в полную силу махать хвостом.
Я тоже неуверенно попятилась к машине.
Пока Рахманов разворачивался, смотрела, как Тамара суетится, звонит Димке, машет руками, показывая грузчикам, куда нести коробки. А собака жалась к какими-то доскам, провожая нас глазами.
— Что чувствуешь? — спросил меня муж.
— Что я больше ничего не должна этому миру, — выдохнула я.
И это была почти правда.
Я плохо поступила с Димой. Возможно, разбила ему сердце.
Не было мне прощения.
И это меня мучило.
Но больше нет.
— Спасибо! — подняла я глаза к небу.
Может, и я Димке встретилась неслучайно.
Может, была нужна, чтобы поставить точку и начать жить, оставив позади опустошающее горе, что не давало ему двигаться дальше.
Может для того, чтобы разглядеть, наконец, Тамару.
Может, я даже не такой плохой человек, раз провидение не заставило меня до конца жизни мучиться угрызениями совести.
А может, очень плохой: тому, что мы расстались, сейчас я радовалась больше, чем тому, что мы познакомились.
— О чём задумалась? — спросил Тимур. Он очень чутко реагировал на смену моего настроения.
Грузовая машина разворачивалась, перегородив нам дорогу, и мы ждали, пока она проедет.
— Когда-то рядом с одним человеком, я поняла, что жизнь может быть такой, когда хочется жить ради кого-то. Но ты научил меня большему. Жить надо не для кого-то, а с тем, кто тебе близок и дорог. У тебя есть аллергия на собак?
— Нет, — покачал он головой. — А у тебя?
— А у меня аллергия на людей, которые не любят собак.
Я вышла из машины, открыла заднюю дверь и тихонько похлопала по ноге, как всегда делала, когда мы с Дусей гуляли и она от меня убегала.
И она сорвалась с места и понеслась.
Я помогла ей забраться в машину. Захлопнула дверь. Вернулась на своё место.
Тимур повернулся. Посмотрел на меня. На Дусю.
— Добро пожаловать в семью, — сказал он и нажал на газ.
Наверное, её будут искать.
Наверное, Димка даже расстроится, а Тамара притворно поплачет.
Наверное, мы даже поступили плохо.
Но я вдруг подумала: мир велик, в нём всё случается.
И однажды где-то также, как верному псу, что не пришёлся ко двору, кто-то скажет сорной траве, выросшей у забора: «Добро пожаловать!»
Ведь все мы для кого-то — сорная трава.
Да, мы циничные, смелые, самоуверенные.
Мы ни хрена не боимся и живём не по правилам.
Мы злые. Мы живучие. Мы чертовски любим свободу.
Мы — сорная трава.
Но мы такие, как есть.
И не должны быть никем другим.