18

С меня сняли шапочку с проводками, что считывала импульсы моего мозга.

Очередной специалист по амнезии вышел отчитаться о проделанной работе.

— Память — вещь изменчивая, — сказал он напряжённо замершей Камиле, пока я стирала гель и сползала с высокой кушетки, похожей на электрический стул для казни, или стол, на котором собрали Франкенштейна. — В памяти нет архива, где по дням разложены наши воспоминания, открыл — и смотри. Нет записей, нет жёсткой хронологии. Порой нам кажется, мы помним, как что-то пережили, например, как в детстве нас потеряли в супермаркете. Помним даже детали: в каком платье была мама, что говорили по громкой связи на весь зал, а на самом деле — это рассказ соседки или кадры из фильма, а то и просто вымысел, история, которую мы придумали, чтобы развлечь друзей, а потом и сами в неё поверили.

— В общем, вы не можете сказать, врёт она или на самом деле ничего не помнит, — как обычно, лаконично, жёстко и безапелляционно подвела итог Камила. — И не можете помочь, если она действительно потеряла память.

— Совершенно верно, — ответил доктор, для которого правда явно была превыше гонорара, что посулила ему богатая дама.

А ведь он легко мог подвергнуть меня каким-нибудь несложным опытам с мигающими лампочками, и прийти к столько же многозначительными выводами, став на пару сотен тысяч богаче. Клянусь, я бы даже ему подыграла, чтобы оправдать его гонорар. Но он не стал.

И я вдруг поняла, что должна сделать то же самое, причём немедленно.

— Ты куда это собралась? — догнала меня Камила, когда я стремглав выскочила из кабинета.

— К мужу, — ответила я, торопясь вниз по лестнице.

Мне так много всего нужно ему сказать. А ещё я невыносимо соскучилась.

— Ну что, какие результаты? — встретил нас в холле клиники ничего не подозревающий Рахманов.

— Мне не нужен Ройтман, — сказала я мужу. Повернулась к мачехе. — Я не выйду замуж за Марка, Камила. Но буду очень признательна, если ты вернёшь мне всё, что оставил мне отец: дом и его долю в бизнесе, а я отдам тебе весь компромат, что есть на тебя в архиве Тимура, — качнула я головой в сторону Рахманова.

— М-м-м, смотрю, хороший оказался доктор, — улыбнулся Рахманов, — ты вспомнила, что прихватила содержимое моего сейфа.

— Ты собрал на меня компромат? — смотрела на него в упор Камила.

И любви во взгляде, которым она его одарила, не было ни грамма. Да её там никогда и не было, потому что я её придумала, как и всё остальное. Сама придумала — сама поверила.

— Можно подумать, ты первый раз об этом слышишь, — усмехнулся мой муж, — и собиралась со мной спать ради удовольствия.

— Что именно у тебя на меня есть? — метали её карие выразительные глаза громы и молнии.

— Господа, — перебила я, не дав Рахманову ответить. — Что бы у него ни было, теперь это у меня. Все переговоры мы ведём со мной, и я уже огласила свои требования. Мало тебе не покажется, — ответила я, на её вопрос, — особенно если учесть, как Марк хотел это получить, чтобы засадить тебя за убийство отца.

Отдать должное Камиле, её, в отличие от меня, не надо было лечить ни от амнезии, ни от переспрашивания. Она не задавала вопросов вроде «Что?», «В смысле?», «Какого?», мозг Камилы Ройтман работал как компьютер, отражающий ДДоС-атаку: чётко, быстро, безжалостно.

— Считай, дом уже твой, — сказала она, — но я хочу получить всё. Всё, что там есть и никаких копий.

— Ну уж нет, — покачал головой Рахманов. — И на слово тебе больше никто не поверит. Ты должна была подарить Марианне дом на свадьбу. Именно такой был уговор с её отцом, правда? Именно поэтому он изменил завещание. И ты, возможно, так и собиралась сделать…

— Но только когда я выйду замуж за Марка, — неожиданно догадалась я и даже чуть-чуть собой погордилась, когда Тимур сжал мою руку.

Зевс в юбке метнула на него испепеляющий взгляд.

— Хочешь лишиться лицензии? Сесть? Я ведь могу устроить. И в тюрьме ты проживёшь недолго, когда твои клиенты узнают, что ты торгуешь их секретами, — вскинула она подбородок.

Ну, почему я так не умею? Почему вечно у меня в голове какая-то каша, мне всех жалко, я пытаюсь встать на место каждого — и каждый мне кажется заслуживающим прощения.

— Оставь, Камила, — улыбнулся Рахманов. — Ты знаешь, я могу не меньше, а уж мы вместе и подавно, — прижал он меня к себе. — Но мы не будем воевать. Ты оформишь все нужные документы, и вы с Марком съедите. Так будет правильно. Просто правильно. Ведь именно так ты всегда и поступала. Мы будем ездить друг к другу по праздникам, нянчиться с детьми, нашими и вашими, делиться новостями. Мы семья, Камила, уж какая есть, но семья. И семья — это то, за что и нужно бороться. За семью, а не против.

Камила молчала, но я видела, что желания бряцать оружием у неё больше нет.

Всё же она была умной женщиной. Умной и сильной. И проигрывать умела с достоинством, хотя ни о каком проигрыше сейчас и речи не шло.

— Кажется, ты хотела Марианне что-то сказать, — напомнил Тимур.

Моя мачеха выдохнула.

— Я хотела сказать тебе спасибо за свободу Марка, — посмотрела она на меня. — Я сломала всю голову, но никогда бы не додумалась найти записи с камер. Спасибо, Марианна! Я так привыкла всего добиваться силой и ни за что бы не догадалась, что можно просто попросить. Попросить тебя его простить. Ведь ты была зла, что Марк тебе изменил. Он тебя обидел, предал, обманул. Но этого не сделали ни он, ни я. И всё закончилось как закончилось. Но я усвоила урок. И я прошу у тебя прощение. За то, что не была с тобой до конца честна. Я тебя не обманывала, твой отец изменил завещание сам. Но всё же, этот дом — твой. Поэтому я отдаю тебе его с радостью. И половину всего, что было построено на ваших землях. Как мы с твоим отцом и договаривались. Спасибо и тебе, — повернулась она к Тимуру. — За верность. За то, что напомнил, что на самом деле в этой жизни бесценно.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулся он.

— И кстати, мы не договаривались, что я подарю Марианне дом на свадьбу, мы договорились: когда она будет готова. И вижу да, она наконец, повзрослела. Не забывай только платить налоги, — уже спускаясь с крыльца к машине, сказала Камила, — мы всё же ответственные налогоплательщики.

— Камила, — остановила я её. — Это правда?

— Что именно?

— То, о чём сказал Марк?

— Да, я убила его отца, — ответила она, и глазом не моргнув. — Но это была самооборона. Марк очень любил отца, для него тот был богом. Он был мал и многое не понимал, а когда вырос и понял, до сих пор упрямо отказывается принять, что его кумир, который души в сыне не чаял, мог при этом жестоко издеваться над женой. Бить, а потом на коленях просить прощения. И его получать, к сожалению. Я безумно его любила, но, когда встал выбор: он или я, я выбрала себя. И сына.

Она махнула рукой и села в машину.

Я повернулась к Рахманову.

— Скажи это ещё раз.

— Что именно? — удивился он.

— Я напомню. «А если я скажу, что давно его не люблю, ты поверишь?», — повторила я свои слова, а потом его: «Нет. Но знаешь, чего я боюсь? Что твоя амнезия внезапно закончится, и ты станешь той прежней Марианной, что так легко отдала меня мачехе. Той Марианной, что даже не замечала, что я…

— Люблю тебя, чёрт побери, — коснулся он моей щеки.

— И я тебя, Тимур, — заглянула я в его глаза. — Прости, что не сразу разглядела. Что так ничего и не поняла. Ну, ты же знаешь, я никогда не была особо сообразительной. Но я вернулась ради тебя.

— Ради меня? — не поверил он.

Я бы тоже на его месте не поверила: с людьми редко происходят такие перемены.

А он уже смирился, что моё сердце ему не завоевать.

Но люди меняются, растут, взрослеют, а перемены происходят.

— И я должна тебе признаться… — М-м-м… с чего же начать? — В общем, не было у меня никакой амнезии. И знаешь, что? — обвила его шею руками. — А, может, ну его, этот ужин?

— У тебя есть предложение поинтересней? — плясали в его небесно-голубых глазах бесенята.

— О да! Я так по тебе соскучилась, — потянулась я к его губам.

О боги! Он и целовался лучше всех. Именно так, как мне надо.

И мне бы задуматься об этом раньше. Прислушаться к своему телу, раз уж мозгом меня обделили — я бы давно уже всё поняла.

Но лучше поздно, чем никогда.